Прохор Игнатич, как с осетриной: поймать поймаешь, да пока дотащишь — уже не первой свежести.

Я молчал, перебирая ходы, и ни один не годился. Тащить полуживого свидетеля через пол-Европы значило уложить на этой дороге не одного хорошего бойца, а под конец всё равно лишиться и груза, и людей. Живой Аркадий мне был ни к чему. Стоила внимания только его голова, точнее то, что в ней хранилось.

— Свежесть его мне без надобности, — обронил я ровно. — Мне нужна его память. Остальное оставь берлинскому воронью.

Коршунов и бровью не повёл: к таким приказам он давно притерпелся.

— Только прежде, — я подался вперёд, — вытряси из него всё. Кому платил, через чьи руки шёл товар, куда стекались деньги, кто из дворян ещё замарался, где он в последний раз видел Скуратова. Слово в слово, под запись. Пускай его голова напоследок поработает на нас.

— Сделаем, — барон кивнул, и в голосе у него прорезалось почти удовольствие ремесленника, которому дали понятный заказ. — Возьмём, разговорим, запишем. Люди под такое у меня отточены, не впервой. Колода краплёная, да сдавать всё одно нам.

— Гвардейцы нужны?

— Парочка не помешает, — оживился собеседник. — Особенно Лихачёва. Это как раз по её части работка.

Я откинулся на спинку. Один узел, считай, распутан. Повезёт, и Шереметьев выведет на Скуратова. Не повезёт, так заберёт в могилу хотя бы поменьше чужих секретов, чем держит при себе теперь.

— Хорошо. Теперь второе. Что там по магу, которого я просил найти?

Коршунов опять засветился, и тонкая папка под его ладонью будто прибавила в весе.

— Родион, ты сияешь, как будто тебя самого повысили, — заметил я.

— Так дело-то стоящее, Прохор Игнатич!

— Дело стоящее. А ты всё равно сначала договори, потом сияй.

Барона это не сбило ни на волос. Он навалился грудью на стол и пригасил голос почти до шёпота, будто за портьерой кто притаился.

— А вот это, Прохор Игнатич, моя главная радость. Сколько месяцев я по всем щелям шарил, искал человека с этой вашей… — язык споткнулся на слове, — … психо-метрией. С даром вещи читать. И ведь нашёл. Одного на весь белый свет. Не дворянчик из академии, не знатный выкормыш с дипломом, а простолюдин, до всего своим горбом дошедший. Затаился в Наваррском королевстве, в Иберии. Тамошняя земля, как и у нас, на лоскуты порвана: ни власти единой, ни живого Бастиона. Один на всю Иберию и уцелел, у самого моря, да и тот давно числится полумёртвым. Глуше места не сыскать. Там, говорят, и Бездушные заводятся реже: скучно им. Ни добычи, ни приличного общества.

Самоучка с Талантом, которого никто не удосужился натренировать. Закономерно. Редкий дар, выпавший не той крови, в нашем сословном устройстве чаще истлевает безымянным, чем добирается до академической скамьи. Что умеет такой маг, я представлял и без чужих пояснений: тронув вещь, вычитать её прошлое, снять с неё всё пережитое и тот осадок чувств, что оставляют ладони владельцев.

И всё-таки без этого человека мне было не обойтись.

Я перебрал то, чем уже располагал, что лежало под замком в Гавриловом Посаде и что хранила собственная моя память. Серебряный обруч — первое. Перегоревший, оплавленный, поднятый с места вертолётного крушения там, где весной кто-то подстроил искусственный Гон под Гавриловым Посадом. Аретфакт-усилитель, какие носят менталисты немалой силы.

Лицо — второе. Кадр с детройтской камеры, на котором некий человек вывозил Колоссальный кристалл Эссенции. Вероятно тот самый менталист с восточными чертами лица и застарелыми ожогами у висков. Ни в одном реестре Содружества такого не значилось — Коршунов не смог сыскать его следов. Исполнителя я знал в лицо, но не знал ни имени, ни того, кому он служит. Дальше след обрывался в пустоту, ведь сам кристалл растворился где-то за Буэнос-Айресом.

Маг с Талантом психометрии понадобился ради трёх вещей сразу.

Доказательство взамен догадки — для начала. Обруч поднят с места Гона; покажи психометрия, что хозяин обруча и есть человек с детройтской записи, и причастность к искусственному Гону перестанет быть моим обоснованным подозрением, ляжет на стол твёрдой уликой, от которой уже не отмахнёшь.

Выход на того, кто стоит над исполнителем. По нити чужой жизни, упрятанной в металле, дотянуться до безымянного хозяина, которому служил менталист.

Напоследок, снять с железа направление, место, любой намёк, чтобы Коршунов перестал наконец караулить, когда враг «рано или поздно всплывёт», и мы взяли его за горло сами.

Решение брать мага созрело раньше, чем Родион договорил.

— Сколько тебе нужно, чтобы доставить его сюда? — спросил я. — Живым, целым, в здравом уме. Работающим, а не сломанным.

В голове уже складывалась подготовка. Глухая комната, ни единого лишнего человека, заслон от любой случайности. Маг этот, судя по повадке, привык работать на себя и в свою пользу, доверять ему вслепую нельзя ни на волос. Сперва приручить, после проверить, и лишь потом подпускать к делу. Всё это я отодвинул на будущее, дожидаясь ответа.

Родион поморщился, словно куснул незрелого яблока. Радость с лица не делась никуда, только к ней подмешалось что-то ещё, и это что-то загодя пришлось мне не по нутру.

— Вот тут-то, Прохор Игнатич, собака и зарыта, — он поскрёб в затылке. — Есть, словом, одна загвоздка…

Я тяжело вздохнул и сжал пальцами переносицу.

— И какая же?..

* * *

Камень тюремных подземелий Памплоны был стар, и Хоакин Вела ощущал эту древность кожей повсюду вокруг себя. Сырость веков пропитала кладку до того глубоко, что от стен практически слышался шёпот давно истлевших людей. Высоко над головой, за толщей сводов и перекрытий, город уже раскачивался в хмельном гуле: до фестиваля Сан-Фермин оставались считаные дни, и старый квартал день ото дня всё гуще набухал вином, пороховой гарью петард, красным и белым тряпьём. Вниз просачивалось одно эхо, дальнее и глухое, безучастное к нему, как шум прибоя безучастен к тонущему.

Сам праздник по календарю кочевал не первое столетие. Святого Фермина прежде чествовали десятого октября, но осенние дожди год за годом топили торжество, и фиесту, намокшую и продрогшую, в последние годы сдвинули на середину сентября. Толковали уже и о большем: мол, рано или поздно её уволокут в самое лето, к жаре, пыли и сухим мостовым. Хоакин эти пересуды слушал без интереса. До лета ему дожить не светило.

Запоминающегося в его лице не было ничего, и тем оно и кормило хозяина. Лицо без