рассудил, что новый венец ему на руку. Чистый плюс. Вяземский из Арзамаса в своё время выторговал у Платонова главную для себя гарантию: что тот не проглотит его княжество силком. Слово держалось. Поглядывал арзамасец со стороны, выжидал, про себя уже допуская, что однажды войдёт под сильную руку сам, по доброй воле.

Кисло встретили весть те, чья земля срослась со старым укладом. Казань держалась за него крепче прочих: здесь засел штаб несговорчивой Гильдии Артефакторов, здесь же была подписана связывающая многим руки Казанская конвенция. Князь Мамлеев ещё на недавнем турнире магических академий сидел с кислой миной. Теперь тень над ним сгустилась до черноты. Лезть на рожон казанец не стал, но и спать эта корона ему спокойно не дала.

Тяжба за слободу Котово заставила двух нефтяных князей смотреть на корону по-разному. Саратовский князь Гагарин воевал бумагой. Иски, закладные, прикормленные судьи — вот его дружина, и владел он ею отменно. Тем сильнее напугал его прецедент. Стоит Великому князю показать, что грубой силой можно перешагнуть красную черту и не огрести поток всеобщих санкций, и весь саратовский крючкотворный арсенал разом обесценится. Его противник, князь Хованский из Царицына, нахрапистый и падкий на чужое, под укол про «грызню за кусок земли» подпал первым и вскипел; та же логика нашёптывала ему обратное: раз Платонову позволено брать своё силой, отчего бы и ему не дожать Котово. Держал князя на месте один лишь страх перед санкциями, и злоба в нём мешалась с прикидкой, чем бы поживиться в общей сваре.

Остальные отреагировали по-разному и по обстоятельствам. Князь Дашков из Воронежа, тот самый, что однажды попробовал захватить трофейный вертолёт Платонова и схлопотал за это ошибку очень неприятный урок, затаил очередную глухую обиду, не решаясь на открытый шаг. Князь Буйносов-Ростовский из Ростова Великого, чей дальний родич, генерал Афанасий Буйносов-Ростовский, водил армию Платонова, тянулся к осторожному нейтралитету: бить в открытую по сюзерену своего же родственника неловко, а голос в Переславском арбитраже всегда оставит лазейку для недовольства. Князь Репнин из Тамбова, с которым Платонов некогда беседовал перед советом князей, оценил уважение к чужой воле и встал на позицию «не мешать». Не то чтобы он мог как-то помешать… Княгиня Несвицкая из дальнего Пскова приглядывалась издали, не торопясь с выбором: тёмная лошадка, чью позицию решат не общий гул, а конкретные предложения. А князь Мышецкий из Курска попросту ждал, в какую сторону качнётся сосед посильнее, то есть белгородский Юсупов.

Двое приняли венец с теплом, ещё трое — с откровенной неприязнью. Князь Оболенский из Сергиева Посада, давний союзник молодого угрюмца, первым когда-то рассмотревший в ссыльном боярине игрока совсем иного калибра, пожаловавший ему первый титул маркграфа, обрадовался искренне: ранняя его ставка обернулась удачей. Смущало только, что набравший вес союзник мог повернуть свой амбициозный взор на уже на территорию самого Матвея Филатовича…

Калужская княгиня Екатерина Владимировна Хилкова, сухопарая дама в годах, с резкими чертами и брезгливым прищуром, ещё на публичных дебатах о магическом образовании предостерегала: опасно вселять в простонародье несбыточные надежды. Речь на угрюмской площади сделала ровно это, вслух и при тысячах свидетелей. Для Хилковой новая чужая корона воплотила тот самый кошмар, о котором она и твердила, и сословное высокомерие в ней обращалось во вражду, в готовую опору для любого похода против «эгалитаризма выскочки».

Княгиня Одоевская из Брянска восприняла весть как удар, на который надо ответить. Именно она на совете князей предлагала спустить на Платонова Бастионы. Затею тогда зарубил Голицын, для которого уговор о невмешательстве оставался свят. К политике у брянской княгини примешивался личный счёт: её двоюродный брат Иннокентий Аркадьевич, давнишний медийщик Гильдии Целителей, угодил к Платонову в плен и, по слухам, поехал на каторгу. Сидеть и кусать локти Одоевская не стала. Злопамятная и деятельная, она тут же принялась искать рычаг и сколачивать против выскочки коалицию. По этой части равных ей было мало.

* * *

Крупные правители судили о произошедшем со своей высоты: весу в Содружестве им было не занимать.

Тверская княгиня Разумовская обрадовалась короне так, как радуется прагматик, а не мечтательница. Платонова она с первого дня вписала в свою бухгалтерию по статье «удачные вложения». Единый рынок под одной рукой? Для торговой Твери это лишние нули в графе оборота, а вовсе не повод хвататься за сердце. Чистого восторга тут не было и в помине, один холодный барыш. И, прикидывая, на сколько подскочит этот оборот, пока соседи хлопают глазами, княгиня уже тянулась за ручкой, чтобы отправить поздравление.

Нижегородский магнат Демидов помнил иное. Помнил, как его род рвался когда-то сровнять Угрюм с землёй, тягался с Платоновым по судам и сел в лужу. С тех пор многое перевернулось. Теперь Демидовы собирались кормиться с нового большого железнодорожного проекта, и эта пуповина держала их вернее любой присяги. На стройку, с которой зарабатываешь на жизнь, бомбу не подложишь. Поздравит, отгрузит очередную партию железа и будет молча тревожиться, против кого это железо однажды обернётся.

Белгородскому князю Николаю Борисовичу Юсупову речь развязала руки. Последний год он твердил одно и то же: что меритократия Платонова подтачивает Содружество, и всё это время его слушали вполуха. И вот этот человек вслух, при тысячах, озвучил ровно то, чего Юсупов и боялся: власть и защита полагаются всякому, кто стоит на этой земле, хоть князю, хоть вчерашнему холопу. Перед Юсуповым стоял уже не реформатор, перегнувший палку, а враг сословия как такового. Если простолюдин ровня князю, то чем тогда князь лучше простолюдина? Вся порода, вся кровь, на которой держалась власть Юсуповых, разом обращалась в пустой звук. Из злости вырастал крестовый поход: созывать под знамёна можно было уже не одних обиженных лично, а всю аристократию разом. Набранный им медиаресурс уже просился в работу.

Астраханский князь Вадбольский услышал в короне и в открыто объявленном намерении собирать земли тиканье запущенного секундомера. Сильный сосед, объявивший, что будет расти, рано или поздно дорастёт и до Астрахани. Вадбольский струсил, и страх погнал его действовать: князь принялся искать, под чьё крыло забиться, щупал Бакинского хана Джеванширова через каспийский канал и старался сделать астраханскую нефтяную задвижку настолько ценной, чтобы её выживание было выгодно всем остальным. Интриговать против самого Платонова крёстный отец местного криминала не рискнул. Он лично навидался, глядя огромному дракону в глаза, как угрюмец проламывает любую оборону в лоб, и понимал: ни интрига, ни контрабанда, ни подставные лица против такого напора не работают. Оставалось тянуть время и продавать собственную нужность, а в открытую драку