с отпечатками резиновых штампов, фильм, атлас географических карт или альбом силуэтов.

Основная же визуальная тема выставки нашлась скорее случайно, но в этой случайности была, как выяснилось потом, и необходимость. Итак, я вечерял в гостях у московского приятеля, Анатолия Голубовского, говорили о Пушкине. Анатолий живет в квартире деда, известного революционера, а после революции – видного функционера, причем в области литературы и, как тогда говорили, «главлита», то есть цензурного ведомства. Видимо, с тех времен и стоит на подоконнике квартиры на восьмом этаже Дома на набережной медный Пушкин – полуметровая реплика знаменитого опекушинского памятника, что в Москве на Тверской. Из одного окна квартиры – вид на Кремль, из другого, с памятником на подоконнике, – на храм Христа Спасителя. Включив воображение, можно представить, что памятник вовсе не на подоконнике, а за окном, в городе – огромный, видно лишь его верхушку. Ведь именно на месте храма Христа Спасителя собирались в 1930‑е воздвигнуть монументальный Дворец Советов по проекту Бориса Иофана – с гигантской статуей Ленина на верхушке. Тут вдруг все у меня сошлось, и я понял, что в 1937 году к отмечаемому с помпой столетию со дня гибели поэта сталинским архитекторам следовало воздвигнуть на этом месте по-египетски масштабную статую Пушкина на многоэтажном постаменте, и монумент Опекушина – лишь модель для этого зиккурата.

Уже вечером в гостинице на Большой Полянке, на шестом этаже, откуда открывался схожий вид на храм Христа Спасителя, на гостиничной почтовой бумаге я набросал внутреннее устройство исполинского Дома культуры имени Пушкина. По моему представлению, он должен был включать не только библиотеку и концертный зал, но и кинотеатр (фильмы про Пушкина), бальные классы, фехтовальную залу, конный манеж, грязевые ванны, турецкую баню (привет тифлисским баням из «Путешествия в Арзрум») и, конечно, ресторанчик, кафе-веранду и винный бар – Пушкин был гурманом. Разумеется, в голове статуи следовало разместить астрономическую обсерваторию, у одного плеча – радиорубку, у другого – парашютный трамплин, откуда смельчаки планировали бы под шелковыми куполами вниз, вдоль железобетонной пушкинской тоги. Вернувшись домой, я начертил в масштабе весь этот замысел, не забыв станцию метро в ногах исполина и аэропланы вокруг его кудрявой головы.

Я напечатал шелкографией разрез монумента, начинив его нутро фигурками посетителей библиотеки и прочих пространств, напирая на хрестоматийные образы – Маяковский, Чкалов, Родченко, Лиля Брик – наряду с безвестными, но характерными героями эпохи, выдернутыми с фотографий, журнальных страниц и кинохроники 1930‑х. Листы с проектом складывались пополам и помещались в картонную папку, но бумажным форматом я не ограничился. На стене под развернутым архитектурным проектом поместился как бы декор – керамические медальоны с барельефами на балетные мотивы, причем образцы для своей пластики я брал из свежих балетных обзоров в газете «КоммерсантЪ».

Кроме того, я снял анимационный ролик, где камера проходит снизу доверху этаж за этажом, и по мере этого зритель видит, как ныряльщики прыгают с вышки в бассейн, поэты декламируют, парашютисты парят, а балерины танцуют. Все это происходит под музыку Сергея Прокофьева к «Борису Годунову» – Сергей Эйзенштейн планировал осуществить спектакль к 1937 году, заказал музыку Прокофьеву, но не судьба: в постановку пушкинской драмы вмешалась трагедия собственной жизни Эйзенштейна. Аккуратный Прокофьев, однако, успел написать музыку заранее, еще в 1936‑м. Потом, уже после негаданной беды, партитура была утеряна, позднее нашлась в одной из американских библиотек – и теперь эта музыка озвучивала плоскую архитектурную фантасмагорию, добавляя ей трагического объема.

Надо сказать, что в той же квартире нашлись и замечательные экспонаты для выставки «Юбилей»: отпечатанные по инициативе князя Олега Романова еще до Первой мировой факсимиле пушкинских черновиков (большая редкость), прижизненные издания Пушкина и Хомякова, а главное – нежданная рифма к моему «Монументу» – тиражная папка для проведения выставок памяти Пушкина в сельских и рабочих клубах. В папке – фотокопии живописных портретов и архивных документов. А также подписи на общих листах (их предназначалось разрезать на отдельные этикетки) и инструкции по монтажу стендов.

Мы откопировали содержимое двух разделов папок, нарезали этикетки и оформили две угловые стены точно в соответствии с приложенной инструкцией, добавив в зал витрину с дуэльными пистолетами 1840‑х.

Адресатами (и невольными соавторами) художника Стрелкова помимо Пушкина стали его друзья: упомянутый Павел Шиллинг, коллега-стихотворец Алексей Хомяков, философ Петр Чаадаев.

Сохранилось пять писем Чаадаева к Пушкину. В первом (весна 1829-го) он с высоты опыта и возраста (пусть ненамного старше, но успел побывать в сражениях и заграничном походе) изрекает: «Нет более огорчительного зрелища в мире нравственном, чем зрелище гениального человека, не понимающего свой век и свое призвание», и добавляет с симпатией, но и со строгостью:

Я убежден, что вы можете принести бесконечное благо этой бедной России, заблудившейся на земле. Не обманите вашей судьбы, мой друг!

Тут же упоминает о высланной поэту собственной рукописи, о которой настойчиво вопрошает во втором письме (июнь 1831-го): «Что же, мой друг, что сталось с моей рукописью? От вас нет вестей с самого дня вашего отъезда»… Чаадаев поясняет свою озабоченность: «Я окончил, мой друг, все, что имел сделать, сказал все, что имел сказать: мне не терпится иметь все это под рукою». Мы понимаем, что речь идет о «Философическом письме», ставшем роковым для философа (и не только для него)10, но понимаем и причину молчания Пушкина: он в Болдине, в холерном карантине, его письма перед отправкой протыкаются солдатским штыком, чтоб быть окуренными изнутри серой, – если вообще отправляются. Чаадаев нервничает, торопит с рукописью и вдруг признается: «Это несчастье, мой друг, что нам не пришлось в жизни сойтись ближе с вами». В третьем письме (июль 1831-го) философ снова пишет о рукописи, но и беспокоится о холерном узнике: «Простите мне, друг мой, что я занимаю вас собою в такую минуту, когда ангел смерти столь ужасно носится над местностью, где вы живете», и в самом конце приписка: «…шлю непрестанные мольбы о вашем благосостоянии и обнимаю вас со всей нежностью».

Однако в четвертом письме (сентябрь 1831-го) снова об одолженной рукописи, уже с веселым раздражением: «Ну что же, мой друг, куда вы девали мою рукопись? Холера ее забрала, что ли?.. Может быть, она сбежала куда-нибудь?» И тут же переходит на важные для себя темы, призывая к ним и Пушкина: «…мне сдается, что это готовый материал для поэзии – этот великий переворот в вещах; вы не можете остаться безучастным к нему, тем более, что эгоизм поэзии найдет в нем, как мне кажется, богатую пищу». Чаадаев настойчив и даже резок: «Господин Нащокин говорил мне, что вы изумительно ленивы. Поройтесь немного в вашей голове, и в особенности в вашем сердце, которое так горячо бьется, когда хочет этого…» И непременная приписка: «…а что ж моя рукопись? Я чуть было не забыл ее. Вы не забудьте о ней, прошу вас».

Пятое письмо (видимо, 1837‑й) – короткое и пронзительное до слез: «Я ждал тебя, любезный друг, вчера, по слову Нащокина, а нынче жду по сердцу. Я пробуду до восьми часов дома, а потом пойду к тебе. В два часа хожу гулять и прихожу в четыре. Твой Чаадаев». Есть и шестое письмо Чаадаева к Пушкину, но уже к Сергею Львовичу:

Очень благодарю вас, дорогой Пушкин, за вашу память обо мне… Мне только что вернули мои бумаги, среди которых я нашел письмо Александра, пробудившее вновь все мои сожаления. Это письмо – единственное сохранившееся из всех его многочисленных писем, которые он писал мне в разные эпохи своей жизни, и я счастлив, что нашел его.

Помимо персон, я обратился к «пушкинским» стихиям и системам – от моря и деревенской идиллии до науки и философии. Все это многообразие – словно комната с зеркалами и линзами, где фигура знаменитого поэта предстает в новых ракурсах и непривычных отблесках – как повод для внимательного перечитывания классика.

Тут кстати подоспел и другой юбилей – в 2024 году Российская академия наук