— цивилизациях Освальда Шпенглера и Арнольда Тойнби. Одновременно с Цымбурским тот же мыслительный ход сделал Сэмуэл Хантингтон (статья Цымбурского «Остров Россия» вышла на два месяца раньше «Столкновения цивилизаций»), и вся слава переноса цивилизационного подхода в геополитику, разумеется, досталась американцу с его гораздо более топорным и плакатным политизированием проблемы.

Цивилизации, по Цымбурскому, расположены на устойчивых геополитических платформах. Это своего рода геолополитические литосферные плиты, а разделяющие их лимитрофные пространства — складчатости. Однако географические свойства этих платформ Цымбурскому довольно безразличны. Зато небезразличны свойства структурные, главное из которых — непреодолимость границ между платформами. Ни одна цивилизация не способна к устойчивому геополитическому действию на чужой платформе. России ничего не светит в Китае, Китаю в Индии, Европе в России, и всем вместе — в мусульманском мире. Цымбурский рассаживает свой геополитический зверинец по непроницаемым клеткам, однако оставляет между этими клетками свободное пространство, которое и является объектом «питания» этих зверей, одновременно разъединяет и соединяет их.

Самое крупное из этих межцивилизационных пространств, по Цымбурскому, — Великий Лимитроф, пояс территорий, охватывающих границы России в Восточной Европе, Закавказье, на Среднем Востоке и в Монголии и Маньчжурии. Россия геополитическими приливами то втягивает в себя это пространство, организуя его под себя, то наоборот, отхлынувшая русская энергия оставляет это межцивилизационное пространство обнаженным и открытым для чужого геополитического действия. Почему это происходит? Да потому, что мнимо равнинные и сухопутные люди России на самом деле живут на геополитическом «острове» и воспринимают окружающее нас «межеумочное пространство»[2] как своеобразные геополитические проливы.

Здесь Цымбурский вводит самый важный элемент своей геополитической сказки — понятие Острова России. «Россия не царство, а часть света» — говорил Петр I. Россия не часть Европы, Евразии или чего-то еще, а отдельный специальный, замкнутый на себя «материк», то есть, по сути, остров, говорит Цымбурский с характерным для него великолепным пренебрежением к географии. Многочисленные малые и средние народы, мельтешащие у границ России, — это не более чем флора и фауна вод, которые омывают «островную» часть русской цивилизационной платформы.

На этом острове, заселенном почти исключительно русскими, еще толком не освоенном, особенно в своей восточной части, Россия и русская цивилизация находятся в полной безопасности, — никто нас отсюда не достанет. И самая большая геополитическая ошибка, которую только могла сделать Россия, это вновь и вновь пытаться заняться «похищением Европы», которым наша империя увлекалась весь XVIII, XIX и добрую часть XX века. В период между 1945 и 1991 годами наше «похищение Европы» дошло до максимальных пределов, «железный занавес» разорвал Европу пополам, Россия краешком задела уже не только Лимитроф, но и часть коренной европейской «платформы». И это наступление за отведенные цивилизации пределы было наказано историей — Россия сжалась сильнее, чем когда бы то ни было, практически до границ середины XVII века.

Царивший в 1990-е «мейнстрим» геополитической и внешнеполитической мысли, и в своей торжествующей либеральной, и в своей реактивно-оппозиционной части, одинаково был основан на тезисе о несамодостаточности, геополитической ублюдоч-ности современной России «в границах Московского царства».

Для либералов это было очевидно, поскольку их аксиомой было вхождение в Европу «хоть тушкой, хоть чучелком», хоть по губерниям. Но столь же очевидно это было и для многочисленных постсоветистов, и для евразийцев. Первые рассматривали Россию в качестве неполноценного образования без регионов, составлявших СССР, вторые непрерывно пытались изобрести альянсы, то с Китаем и Индией, то с Японией и Германией, чтобы совместными континентальными усилиями опрокинуть главного врага — США.

Цымбурский, безусловно, был человеком, остро переживавшим геополитическое поражение России, пережитое в 1990-е годы. Он в этом смысле не боялся прослыть в среде либералов «фашистом», то есть человеком, который не приемлет геополитической капитуляции. «Фашизм есть форма восстания нации против попыток вписать нацию в непрестижный и дискомфортный для нее мировой порядок на правах нации «второго сорта», — подчеркивал он в одном из своих выступлений еще в 1994 году (Цымбурский 2010).

Однако неприятие поражения для Цымбурского означало, в том числе, и неприятие навязываемой этим поражением ущербности геополитического субъекта. Этому пораженчеству Цымбурский противопоставил тезис о полноценности действующего геополитического субъекта, современной России, и о не просто возможности, а оптимальности действий этого субъекта в одиночку, а не в составе каких-то сложных альянсных схем. Это защита самодостаточности России и необходимости ставить именно ее, а не какие-то региональные или общечеловеческие интересы, на первое место.

Гипотеза Цымбурского о замкнутости и непроницаемости цивилизационных платформ одновременно избавляла и от излишнего страха по поводу внешнего вторжения, и от излишних фантомных болей по имперскому пространству, ведущих к геополитической неразборчивости. Цымбурский, фактически провозгласив тезис «Россия одна», обосновал тем самым возможность русского геополитического изоляционизма. Если и не как абсолютной доктрины, то хотя бы как той печки, от которой можно плясать, не заискивая ни перед какими союзами и альянсами.

Цымбурский вновь актуализировал программу обращения к «своему востоку», которую первым сформулировал в рамках своей чрезматериковой доктрины Семенов-Тян-Шанский, а затем резко бросил в лицо советской псевдоимперии Александр Солженицын в своем «письме вождям». Именно сосредоточение на своем острове, а не эксперименты в проливах и на чужих островах — подлинная русская судьба, которой Цымбурский призвал не изменять.

При такой смене системы координат интервенции России в чужие пространства представляются ненужным и безнадежным делом, лишь отвлекающим от внутренней колонизации. Жить на острове одними, никем не потревоженными, — вот все, что нужно русским. Разве не это — русский геополитический архетип, заложенный с образа «Острова Русов» в арабских текстах IX–X веков и продолженный в образе Града Китежа, который уходит в случае геополитического кризиса — татарского нашествия — на дно озера Светлояр?

России следует заняться самоосвоением, уйти даже не на Восток, а на Северо-Восток, перенести столицу в свой геополитический центр — куда-нибудь в Новосибирск, а то и подалее. Работы по закреплению и освоению этого пространства хватит на сотни лет.

Однако этот проект требовал одного допущения: приходилось предположить, что никакой серьезной внешней угрозы для России, занятой своими делами, не существует, что западная экспансия является лишь ответом на вторжения России в европейские пространства, что геополитические платформы цивилизаций относительно неподвижны и расширяются только за счет пустот на своем геополитическом «острове».

Историческое наблюдение ставит это допущение под большой вопрос. Глобальной цивилизации — Западу, в его англосаксонском модуле, удалось нарастить свою первоначальную платформу вдесятеро, заняв большую часть Северной Америки, Австралию и Новую Зеландию, оторвав от «конфуцианской» цивилизационной платформы боевого сателлита в виде Японии. Не случайно, что когда на современных картах «Россия в кольце санкций» пытаются показать мир, не введший санкции против России, то все равно