племянница, Евгений и Нелидова; после обеда я работала, а затем провела вечер с Александрой, после чего снова работала.

Николай рассказывал нам, что Каховский, который содержится в крепости, сознался, что 13-го вечером Рылеев побуждал его отправиться на другой день во дворец в форме гренадерского конвойного офицера, чтобы убить в коридоре Николая, и что для этого он должен был переодеться и надеть гренадерский мундир; он отказался и сказал им, что хотя они начали ранее его, но он хочет умереть с ними, и он действительно явился на площадь. Какой ужас! это заставляет содрогаться, тем более что, замышляя убийство, они говорили о нем со спокойствием и хладнокровием, на которые способны лишь развратные натуры! Да будет милостив к нему Господь!

Понедельник. 22 марта.

Вечером я видела своих детей. Государь был сегодня очень интересен – он говорил о Турции; сообщая различные новости, сказал, что не хочет смешивать греческие дела с турецкими, что останется верен системе политики покойного императора, что не следует поддерживать возмутившихся, но что он твердо намерен добиться от Турции возобновления переговоров относительно Молдавии и Валахии. Эпизод с Сербией. Затем Николай рассказал мне, что в Варшаве один из арестованных после допросов повесился в тюрьме и что это очень досадно, так как он мог бы сделать важные сообщения.

Суббота. 17 июля.

При моем пробуждении мне доложили о приезде генерал-адъютанта Чернышёва, который привез мне вести от государя. Я быстро встала и, совершив молитву, велела ему войти. Он передал мне письмо от моих детей от 13-го числа. Чернышёв рассказал мне все подробности этого ужасного дня.

В 3 часа утра их вывели из тюрьмы [нрзб.]. Два батальона Павловского полка [нрзб.]. Пятеро приговоренных к повешению вели себя очень сдержанно, особенно Сергей Муравьёв, Бестужев и Каховский. Говорят, Пестель жаловался на объявленный ему род смерти: он надеялся, что его расстреляют. Всходя на ужасную доску, трое упомянутых мною выше молились Богу за государя. Произошел ужасный случай: палач взял для Рылеева, Сергея Муравьёва и, кажется, Бестужева слишком тонкую веревку [нрзб.]. Когда роковую доску выдернули из-под них, веревка оборвалась, и они со связанными руками и ногами упали, как мешки, и даже расшиблись; пришлось начинать сначала; при этом Рылеев в столь страшную минуту, вместо того чтобы возвысить свою душу, сказал: «И тут мне надобно лбом смерть пробывать»[113].

Когда это было окончено, тех, которые должны были подвергнуться разжалованию, выстроили перед их полками, а тех которые [нрзб.] принадлежали [нрзб.] каре, образованное Павловским полком. Чернышёв говорил мне, что большая часть этих негодяев имела вызывающий и равнодушный вид, который возмутил как присутствующих, так и войска; были такие, которые даже смеялись, между прочим, и сын нашей бедной княгини4. Он имел дерзость раскланиваться и здороваться со своими знакомыми. Церемония была ужасна. Перед полками, к которым они принадлежали, они были лишены дворянства, затем они были должны стать на колени: полковой профос[114] сорвал с них эполеты и знаки отличия, после чего над их головами ломали шпаги; затем их силой увели.

Все это продолжалось почти до пяти часов. Толпа не была велика, но она увеличилась к концу казни. Тела оставались в течение двух часов на виселице, после чего их сняли и погребли. Да будет к ним милостив и милосерд Господь! Чувства некоторых из них, побудившие их молиться за нашего дорогого Николая, позволяют мне верить в их раскаяние и надеяться на Божественное милосердие. Я также надеюсь, что по милости провидения моему сыну никогда больше не придется переживать в течение своего царствования столь ужасного дня.

Государь прислал мне манифест, который должен был быть обнародован 14-го. Он хорошо составлен; в нем родители призываются заботиться о первоначальном воспитании их детей, так как оно может дать хорошие результаты. Благословим Господа за то, что все окончилось, и удвоим рвение в выполнении нашего долга!

А. X. Бенкендорф – М. С. ВОронцову

С. Петербург, 16 января (1826 г.).

<..> Трудно передать, какую радость доставило мне поведение обоих полков моей дивизии, находящихся в городе: кавалергардов и Конной гвардии. Десять офицеров первого полка состояли в заговоре, но ни один не посмел и шевельнуться1; во втором таких было двое, один из них стал на сторону бунтовщиков, а другой скрылся2. Этот полк 4 часа простоял не дрогнув на расстоянии пистолетного выстрела от мятежников. Когда же один-единственный эскадрон, поддавшись внезапному порыву, предпринял против моей воли атаку на лучшую в мире пехоту, готовую эту атаку отразить, и был остановлен градом пуль и штыками, этот эскадрон по команде «Назад, равняйся», теряя людей и лошадей, выполнил все как на учении, так что ни одна лошадь не повернула вспять, и остановился в 20 шагах от неприятельского каре. Император, вокруг головы которого пули свистели так, что даже его лошадь стала шарахаться, тотчас же выехал вперед. Он был великолепен; ни на мгновение не поддался малодушию, не произнес ни одного ласкового слова, чтобы польстить или задобрить: это был император и полководец. Великий князь Михаил прибыл пешим во главе оставшейся части Московского полка, прося разрешения на штыковую атаку, но этого ему не позволили. Тогда он в одиночку приблизился к мятежникам, заговорил с ними и не обратил внимания на то, что негодяй Кюкельберг3 приставил ему к груди пистолет. Какой-то матрос отбросил руку этого чудовища. Одним словом, высочайшие особы показали себя достойными власти, и если бы этот род не занимал трона, его следовало бы на него возвести.

Воспоминания

А. П. Башуцкий

<..> Государь держал в руке разогнутый манифест 14 декабря 1825 г. с приложениями и громко, отрывисто то читал, то кратко, понятно для народа, объяснял сущность событий и, как отец детям, давал им советы. Муха не могла бы пролететь без шума, такова была священная тишина, в которой тонкий голос царя, целою головою возвышавшегося над 20–30 тысячами голов, раздавался успокоительными переливами… Едва он затихал, громовое «ура», приветствия самые сердечные, возгласы живой преданности потрясали воздух и, несясь с площади в смежные улицы, привлекали оттуда новые толпы.

Возле и кругом в то время было чрезвычайно мало лиц известных; сколько помню, [были только] новые флигель-адъютанты Кавелин и Адлерберг, дежурный генерал Потапов, мой отец, несколько офицеров, как и мы, попавших сюда случайно, завлеченных движением, шумом… В это время все по домам собирались к съезду во дворец, многие находились уже в нем… Среди сжатой массы народа мы вскоре заметили генерала верхом на