серой в яблоках лошади; он пробирался из-под арки Главного штаба. С трудом подъехав к государю (то был А. И. Нейдгардт), он приклонился и довольно громко донес на французском языке о преступлении, совершенном уже в лейб-гвардии Московском полку, о бригадном командире Шеншине и полковом – бароне Фредериксе, изрубленных бешеными солдатами, о толпе этих последних (более роты), выбежавшей из казарм, находящейся уже около Исаакиевской площади и оставившей везде на пути своем насилие, кровь, убийство, понуждая народ следовать за собою.

Спокойно прослушав это донесение, государь изволил тотчас же передать его народу, сжато, кратко… Тут началась драма, подобную которой трудно найти в истории, записывающей лишь официальности, но забыть которую невозможно ни в малейшей черте ее тому, кто имел счастие быть свидетелем этой бесподобной, хотя горестным событием наведенной минуты.

После предшествовавших объяснений, при последних словах государя, этою многотысячною толпою все было мгновенно оценено, все было понято с ясностью и верностью, возможными только [благодаря] одной, самой чистой и глубоко в жизни, в крови разлитой любви-преданности. Необъятная масса народа, одним чувством проникнутая, слилась и в одно тело. Вся пошатнулась она с края на край площади; вся она двинулась, сжалась, сколь можно теснее, к царю; будто один человек она, казалось, обняла его грудью, руками, укрыла его собою; будто из одних уст невыразимый голос ее, отзвучиваемый стенами громадных зданий под холодным куполом неба, кричал: «Батюшка!.. Государь! Иди к себе!.. Не допустим никого!.. Не дадим!.. Разнесем на клочки!.. размечем!.. Государь, иди к матушке, к детям, к царице! Ступай с Богом, мы не допустим…» Таковы буквально были слова русского народного сердца. Хватали руками государя, фалды его мундира, падали на землю, чтоб целовать ноги… Всего этого описать нет никакой возможности, подобное чувство никогда ничем более не может быть возбуждено в душе человека, видевшего эту сцену…

Таков был народ… Но каков же был царь?.. При первом его звуке: «дети» – эти львы стали агнцами, он поднял руку – и море человеческих волн утихло мгновенно, все стало неподвижно, свято, тихо, будто храм в минуту торжественной тайны. «Не могу поцеловать вас всех, – сказал государь, – но вот за всех…» При этом слове он схватил и поцеловал ближайших, так сказать, лежавших у него на груди, и несколько секунд, в тишине смолкших тридцати тысяч народа, слышались только поцелуи… Огромными кругами они ширились от этого центра далее, далее… Народ свято делил между собою поцелуи царя!..

В мертвой тишине выслушали они слова его признательности и мудрые наставления и повеления. Государь сказал им, что правительству, властям предоставлено унять буйство, что никто не должен дерзать словом, делом вступаться во что бы то ни было, что в спокойствии и немедленном повиновении всякому приказанию оценится их любовь и преданность. Он советовал им идти по домам, но прежде всего быть смирными, спокойными, смотреть и повиноваться повелениям тех, которые одни знают, как и что делать. «Дайте место», – сказал государь, и тихо отступила толпа далее к краям площади, оставив часть ее около дворца и к середине более свободною.

В это время прибыли уже и собрались около государя еще несколько лиц. Государь повелел моему отцу немедленно привести первый батальон л[ейб] – гв[ардии] Преображенского полка к его величеству на Дворцовую площадь, Нейдгардту и другим были отданы приказания относительно л[ейб] – гв[ардии] Семеновского полка, Конной гвардии и пр.[115] После этого государь приказал караулу главной (дворцовой) гауптвахты (караул был от л[ейб] – гвардии] Финляндского полка) занять дворцовые ворота. Люди караула этого поняли необыкновенную честь и милость в поручении столь важного поста. Ружья были заряжены по приказанию, и новая добровольная присяга принесена с горячею клятвою умереть на месте, не уступя шага.

Между тем с скоростью поистине непостижимою прибыл первый батальон Преображенского полка. Если только можно так выразиться – и это не гипербола, – то были не люди, а воплощенные обида, мщение, негодование и приверженность. Чувство заставляло людей даже забывать об обязанностях строго уважаемой у нас военной дисциплины, они не могли устоять на месте, сердце выносило их, так сказать, выталкивало из рядов с звонкими тысячекратными «ура». По прослушании того, что государю угодно [было] передать им о совершенном в л[ейб] – гв[ардии] Московском полку преступлении, они просили, умоляли дозволить им отнять от бунтовщиков знамя, кровью их смыть пятно, наложенное на гвардейский мундир, на честь, на имя войска, себе одним просили они, как милости, повеления решить все это дело. И немедленно решили бы они его… но не могло так быть по неограниченному милосердию царева сердца. Несколько слов государя было достаточно, чтоб и их вознаградить, как был уже награжден народ, чтоб и им объяснить и указать, в чем истинная честь, в чем святая обязанность и светлая слава солдата. Все утихло, вместо кипучей ревности воцарилось то спокойное, величественное, мужественное хладнокровие, та решимость долга, ставшего первенствующим чувством, которые всегда отличали этот единственный и безошибочно уже первейший во всех отношениях батальон из всех европейских войск.

Государь с самого начала (с минуты моего рассказа и до сей минуты, после которой вскоре обязанность моя лишила меня счастья быть близко) с народом, с войском своим сердцем, твердостью, величием, кротостью… всем царским и человеческим был – да будет прощена моему безыскусству слабость выражения – был бесподобен, бесприкладен, как выражались о Петре I современники его.

Рассказ А. Н. Чеченского в изложении Д. В. Давыдова

<..> Я всегда полагал, что император Николай одарен мужеством, но слова, сказанные мне бывшим моим подчиненным, вполне бесстрашным генералом Чеченским, и некоторые другие обстоятельства поколебали во мне это убеждение. Чеченский сказал мне однажды: «Вы знаете, что я умею ценить мужество, а потому вы поверите моим словам. Находясь в день 14 декабря близ государя, я во все время наблюдал за ним. Я вас могу уверить честным словом, что у государя, бывшего во все время весьма бледным, душа была в пятках. Не сомневайтесь в моих словах, я не привык врать. <..>

Мои тюрьмы

М. А. Бестужев

<..> В пятницу, т. е. 11 декабря, наш батальон вступил в караулы по 1-му отделению, и я с ротой был назначен на главную гауптвахту в Зимнем дворце.

При смене караульный капитан передал мне секретное приказание великого князя Николая Павловича: «начиная от вечерней зари до утренней приводить часовых к покоям его высочества лично самому капитану». Во втором часу ночи, прошедши с часовым длинный темный коридор, освещенный одною только лампою, я