так, — я уронил это негромко, и за столом сделалось тихо. — Указ о масштабировании аренды издаём на днях, как изначально и планировали: по всем землям разом, без единой оговорки, — взгляд мой остановился на Белозёрове. — Передачу земли в руки крестьян, ту, что назад уже не отыграешь, запустим через полгода, однако грядущую реформу провозглашаем целиком уже сейчас, всю до последнего пункта, чтобы княжества знали, к чему идут. За эти полгода как раз дождёмся полного цикла, соберём озимые, столкнёмся с неурожайным годом, если тот на нас свалится. Германн Климентьевич прав в главном: с необратимым спешка только во вред. За эти полгода и подготовим фундамент под большую реформу, чтобы княжества не переломились на распутье, как гружёная телега на размытой колее. Наберём больше аудиторов, доработаем механизм выдачи подъёмных крестьянам, критерии отнесения помещика к служилому или земельному дворянству, а также порог урожайности, ниже которого помещик лишается налоговой льготы. В общем, всё то, без чего наша реформа не заработает.

Белозёров выдохнул всей грудью, и плечи у него заметно опустились.

— Ставку, — продолжил я, — используем фиксированную от доходности земли. У Никиты Дмитриевича такая и показала себя лучше прочих. С правом договорной надбавки сверху там, где помещик даёт не только землю, но и мельницу, технику и агронома. За доступ к развитому хозяйству крестьянин и платит сверху. И с жёстким потолком — страховкой от тех троих, что задирают цену, едва почуют слабину. От каждой из трёх моделей берём то, что в ней сработало, и сшиваем в одну.

Стремянников торопливо черкнул что-то, кивая каким-то своим мыслям. Морозов медленно опустил голову: похоже, такого решения он и дожидался.

— Полное объявление, — я перевёл взгляд на Ягужинскую, — состоится на днях. Вместе с итогами пилота, со всеми цифрами разом. Заводи свою машину, Аглая Геннадьевна. Бить будем правдой, и бить наотмашь.

В её глазах что-то мелькнуло холодное удовлетворение профессионала, которому наконец развязали руки.

Когда с указом покончили, Никита Дмитриевич придвинул ещё одну стопку листов.

— Остался вопрос, Прохор Игнатьевич, который сам собой не решится. Вы его как раз затронули — разбор помещиков по разрядам служилого или земельного дворянства, — он разложил листы. — Земельные комиссии вели сортировку одновременно с пилотом, по всем тогда ещё шести княжествам, по трём новым придётся считать отдельно. Критерии у нас вышли простые и проверяемые: держит ли агронома или толкового управляющего, вкладывал ли значительные деньги в хозяйство за последние пять лет, выше ли у него урожай среднего по княжеству, есть ли мельницы, склады, переработка.

— Цифры, — сказал я.

— Предварительные, по шести княжествам. — Морозов сверился с листом. — Настоящих хозяев выходит процентов пятнадцать-двадцать. Тех, кто держит управляющего, не вникая в дела, тридцать-сорок. А чистых рантье, что осели в городах и попросту снимают денежки, сорок, местами и все пятьдесят. Половина дворянства, Прохор Игнатьевич, землю в глаза не видела.

Цифра меня не удивила. Я и без всяких комиссий знал, до чего выродилось сословие за тысячу лет: лучшие люди нации, поставленные защищать землю и кормиться с неё по праву службы, в большинстве своём измельчали до нахлебников с гербами. Удивляло обратное, что настоящих хозяев набралось целых пятнадцать процентов. Значит, не всё ещё прогнило.

— Загвоздка вот в чём, — продолжил Морозов, и по тону я уже понял: сейчас пойдёт настоящий вопрос, а не гладкий доклад. — Серая зона широка. Иной человек хоть тресни не влезает ни в одну графу — взять хоть помещика, что осел в городе, землю обходит за версту, а сам держит толкового управляющего, и хозяйство при том крутится как часы. Урожай отменный, мельница молотит, склады ломятся. Так он кто? Рантье или земельный дворянин?

— Год не казал глаз в имении — рантье, — ответил я, не раздумывая. — Хоть бы и золотой у него управляющий. Льгота положена за службу земле, а не за ловкость нанять того, кто служит вместо тебя.

Морозов качнул головой. Спорил он не из упрямства, а по делу, и это было видно.

— Не соглашусь, Прохор Игнатьевич. И вот почему: управляющий иной раз толковее самого барина, я таких на своём веку повидал не одного и не двух. К чему ломать то, что и так работает, кормит людей и горя не знает? Погоним помещика служить, так он с досады рассчитает управляющего, толковое хозяйство осиротеет и за пару лет рассыплется из одной обиды. Кому от этого прок?

Я уже готов был рубануть сразу, привычно, с плеча. И осёкся. Морозов говорил правду — неудобную, не лезущую в мою стройную схему, корявую, но правду. Не всякое в этом мире чинится одним правилом, и не всякий узел рубишь, как сухую палку, одним махом. Иной держишь в ладони, поворачиваешь так и эдак и ждёшь, пока он сам не покажет, с какого боку у него слабина.

— Беру паузу, — сказал я, и Морозов осёкся, такого не ожидая. — Вопрос ты задал верный, Никита Дмитриевич, а ответа у меня с ходу нет. Подумаю. Либо заведём особую графу и станем смотреть не на то, наезжает ли барин в имение, а на то, что творится у него на полях, либо привяжем льготу к самому хозяйству, в обход человека. Дай мне неделю. За столом решается не всё, иное покажет одна лишь практика, а лепить кривое правило ради того, чтобы закрыть в таблице пустую клетку, я не стану. Себе дороже.

Боярин медленно наклонил голову. В этом скупом кивке было больше уважения, чем в десятке торопливых поддакиваний, какими меня обычно осыпали за иным столом. Трудный вопрос он принёс и получил честное «не знаю» вместо гладкой отговорки.

* * *

Через несколько дней, когда за спиной у меня лежали полгода собранных цифр, я объявил схему целиком, без трибуны и без фанфар. Сел перед журналистами Суворина и пошёл по пунктам, спокойно и обстоятельно, как человек, которому скрывать нечего.

Суть я разложил по порядку, без спешки. Никаких выкупных платежей — продналог: крестьянин отдаёт державе долю урожая, а не выкупает собственную свободу деньгами, которых у него попросту никогда не водилось. Помещик получит компенсацию, но строго за рыночную стоимость земли, и ни копейкой больше: платить ему «за потерю крепостных» я не стану, потому что люди — не собственность. Форм хозяйствования запланировано две: крестьянские наделы и прогрессивные помещичьи имения. Дворянство обязано служить — по гражданской части или по военной;