мертвых, то есть в личное бессмертие, – это от маловерия: значит, не верите в воскресение Христа: «Если же о Христе проповедуется, что Он воскрес из мертвых, то как некоторые из вас говорят, что нет воскресения из мертвых?» (1 Кор. 15:12)

ει – соборность молитвы – в Христе и через Христа: где двое или трое…

ει и ιε— некоторый намек на личное воскресение из мертвых и общение воскресших.

Мф. 25:42, 44–45. «Ибо алкал Я и вы не дали Мне есть; жаждал, и вы не напоили Меня; и они скажут Ему в ответ: „Господи! когда мы видели Тебя алчущим или жаждущим…“ Тогда скажет им в ответ: „поелику вы не сделали сего одному из сих меньших, то не сделали Мне“».

Не скажет ли Он и так: поелику вы забыли одного из ближних ваших, когда он умер, вы забыли Меня. Возразят: но ведь Он не сказал этого. Да, буквально этого нет в Евангелии, но ведь вся Благая весть – эсхатологическая – весть о Царствии Небесном и воскресении из мертвых.

Предмет и лицо.

В интенциальном или субъект-объектном (объективируемом) отношении я, то есть субъект, – только один из полюсов отношения, но не лицо и также объект не лицо. В ноуменальном отношении оба члена – лица, поэтому второй член – не объект, а ноуменальная цель, В лучшей формулировке категорического императива Кант говорит: относиться к каждому человеку не как к средству, а как к самоцели. Объект, предмет – средство для интенциального субъекта, но тогда и сам субъект еще не лицо. Он станет лицом через ноуменальное отношение к Ты, а это невозможно без отношения к Ты: я – Ты – ты. Одно из отличий ноуменального отношения от интенцильного – тайна. А отношение собаки к своему хозяину, кошки к своему котенку? И здесь, конечно, тайна, но эти отношения не ноуменальны: животные невинны, их отношения к человеку и к подобным им еще естественны, а у человека – через грех и через Ты, то есть через духовность, а без этого – животные отношения и то, что у животных умиляет или трогает, когда это же самое видят у людей – часто вызывает отвращение, так как у человека уже нет невинности и безгрешности.

И ноуменальные отношения, и привязанности животных таинственны, то есть заключают в себе тайну. В чем разница? У животных тайна не раскрывается, для собаки ее хозяин – только тайна. А даже если открывается человеку – в Христе и лично. Отличие – откровение, у животных нет откровения, у них прямая речь: явное явно, тайное тайно. Потому что они не пали в грехе. У нас вследствие грехопадения появляется косвенная речь. Дух и духовность и есть косвенная речь: тайна открывается; но и в откровении остается сокровенной. Это относится и к откровению Бога в Христе и к любому ноуменальному отношению: тайну открывают, скрывая, и скрывают, открывая.

Духовность, косвенная речь, непредметность лица, тайна, ее откровение в сокровении – может, всё это намек на вечную жизнь. Если бы вера в воскресение из мертвых и вечную жизнь обладала такой же силой, как вера в Бога, то, может быть, тайна вполне бы открылась, перестала бы быть тайной, потеряла бы свое лицо, вместе с этим и я потерял бы свое лицо – образ и подобие Божие. Это относится вообще к вере: и вера в Бога хотя бы потенциально включает в себя сомнение, а в наиболее сильной вере, в вере, которая не верит, в вере на кресте и актуально. В вере же в воскресение из мертвых ЭТО сомнение сильнее, потому что она центростремительна, то есть направлена на меня. Или это мое маловерие? Ведь вся весть сводится к одному: верь в Меня, верь Мне, тогда тебе простятся все твои грехи и после смерти ты воскреснешь и получишь вечную жизнь. Я есть воскресение из мертвых, сказал Христос.

Сомнение, вплоть до безнадежности, сокрушение духа – элемент веры в самое сильное сомнение, самая полная безнадежность я не могу даже сказать приводит к вере, но одновременно и есть, уже есть самая полная уверенность, самая сильная вера, двигающая горами. Потому что сомнение и безнадежность обращается обратно на меня самого, тогда это наиболее сильная живая вера Богу. Когда я полностью разуверюсь в себе, в своих способностях, в своих достоинствах, в своем уме, я уже верю Богу. Сомнение, направленное от меня вовне, Бог обращает на меня же самого, и это и есть вера в Бога и Богу.

Христос сказал: в Царствии Небесном больше радуются одному грешнику кающемуся, чем 99 праведникам, не имеющим нужды в покаянии.

Исаак Сирианин: временем искушение, временем утешение и так

до самой смерти.

Лютер: justus рессаtоr – праведный грешник.

Если человек говорит, что у него нет и не было никаких религиозных сомнений, то, мне кажется, он еще не знает, что значит вера. Ведь отсутствие сомнений есть уверенность в себе самом, то есть именно атеизм. Правда, непосредственно я сомневаюсь не в себе, а в том, что вне меня, например в будущей жизни. Но когда я дохожу до конца в этих сомнениях, они обращаются назад на меня: я сам не знаю, ничего не знаю. И только тогда Бог дает мне веру, когда я до конца разуверюсь в себе. И тогда я вижу: жив Господь, жива душа моя. – Жива, то есть не умрет.

Когда-то я написал: после самого убедительного доказательства бытия Бога я начинаю сомневаться в Его существовании. И когда сомнение доходит до предела и я убеждаюсь: нет Бога, я вижу: есть Бог.

Вера – это не покой, а борьба с ветхим Адамом во мне и покой в борьбе. Временем искушение, временем утешение. И даже не «временем», а сразу же. И так же с верой в вечную жизнь: наиболее полное сомнение в ней сразу же есть сомнение во мне самом и уверенность в воскресении из мертвых. Только, поскольку эта вера центростремительна, противоположности наиболее резки и сомнение больше, потому что труднее отделить сомнения в отношении меня самого, моих способностей, моего разума от сомнений в отношении воскресения. Я сомневаюсь в себе самом, а воскресение из мертвых обещано тоже мне. От этого смешение сомнений.

Сила Моя совершается в немощи. Из этого сразу же следует, что тот, кто чувствует себя мощным, немощен.

«И был я у вас в немощи и в страхе и в великом трепете. И слово мое и проповедь моя не в убедительных словах человеческой мудрости, но в явлении духа и силы» (1 Кор. 2:3–4).

«Кто думает, что он стоит, берегись, чтобы не упасть» (1 Кор. 10:12).

Всё это имеет какое-то