Назаркин резко взял с места. Он любил хорошую скорость. Машина шла резво. Временами ее подкидывало на выбоинах. Тогда я больно стукался об ящики.

Я помнил эту дорогу разбитой и исполосованной глубоченными колеями. По сравнению с выбоинами прошлых лет теперешние ямы были сущими пустяками. Я даже подумал, что бессменный начальник дорожного отдела уступил свою должность кому-нибудь другому, но вскоре переменил свое мнение.

За околицей попутной деревушки машина, как гусыня по перволедью, пошла вперевалку. Назаркин со скрежетом переключил скорость. Машина заметно поубавила прыть и ухнула в колдобину. Под машиной что-то хрустнуло.

Я оттолкнул наехавший на меня ящик и позавидовал Дарье и жене Толянки Перегудова. Они сидели спокойно и, похоже, совсем не ощущали толчков и ударов: жена Толянки Перегудова дремала, Дарья перебирала пожитки. Она извлекла из сумки несколько черствых пирожков, чтобы отвести обед в положенное время. К пирожкам Дарья прибавила яйцо, достала из кармана завязанную в тряпицу соль, но тут машину тряхнуло. Дарья клацнула зубами и выронила тряпицу.

— Стой, разбойник! — крикнула Дарья. — Стой!

— А? Неуж приехали? — вскинулась жена Толянки Перегудова.

— Сиди! Приехали! — грозно оборвала ее Дарья и снова перекинулась на Назаркина.

По ее понятию, у Назаркина была не машина, а тарантас, и сам Назаркин был никакой не шофер, а кочедык без ручки, отчего и цена ему — пятак в базарный день. Дарья желала Назаркину свернуть шею или залететь в канаву, однако не раньше, чем она плюнет на его развалюху, сойдет и отправится пешком, потому как нет у ней никакой охоты ехать с шоферюгой-безбожником. Последнее, по мнению Дарьи, как бог свят, должно было привести нынче к аварии.

Крикливая ругань Дарьи, видно, долетала и до Назаркина. Но с богом у того, видно, были свои, и неплохие, отношения.

Машина уже несколько раз могла забуксовать или съехать в придорожную канаву. Она рычала и гремела всеми надсаженными суставами и все-таки шла вперед.

Я с нетерпением ждал, когда покажется Телячий брод. Так назывался лесной овраг. Он был самым опасным местом. Там в любую погоду было сыро и пасмурно. Подъезжая к нему, шоферы обязательно останавливались, чтобы осмотреть дорогу, и я надеялся передохнуть там.

Завидев три обгорелые сосны — они стояли на спуске в лог, — я расслабился, но вскоре понял, что поспешил: над головой угрожающе повис ящик. Назаркин решил проскочить лог с ходу. Разбрызгивая грязь, грузовик со стоном и скрежетом ринулся в залитые водой выбоины, перемахнул топь, а потом вдруг остановился и стал сползать обратно.

— Батюшки светы! — охнула Дарья.

— Спокойно, бабоньки! Сидеть на месте! — громыхнул Назаркин из кабины.

Грузовик, все убыстряя ход, пятился к логу. Жена Толянки Перегудова выбросила узлы и приготовилась спрыгнуть сама. Назаркин, высунувшись из кабины, пуганул ее трехэтажным матом. Она, раскинув руки, припала к ящикам. Дарья что-то шептала — наверное, творила молитву — и отрешенно смотрела на присмиревших пассажиров.

Назаркин, видно, уже ничем не мог остановить машину. Она спускалась все ниже и остановилась только в логу, когда ткнулась задними колесами в исщепанную со всех сторон лесину.

Женщины дружно ссыпались на дорогу. Выскочил из кабины Назаркин.

— Спокойно, бабоньки! Нынче дома будем, — весело сказал он оторопевшим бабам и тем самым вернул их к действительности и сознанию, что все кончилось благополучно.

Женщины зашумели хором.

Назаркин озабоченно поскреб затылок, потом вытащил из кабины фуфайку и кинул ее под машину.

Наблюдая за его приготовлениями, женщины притихли: Назаркину предстояло лезть в самую грязь.

— Ну, господи, благослави, царица небесная, — подражая Дарье, сказал он и с трудом протиснулся под кузов.

С другой стороны залез под машину его помощник, незнакомый мне белобрысый паренек лет пятнадцати. Помощник скоро вылез обратно.

— Чего там, Володенька? Скоро ли поедем? — озабоченно спросила Дарьи.

— Кардан оборвало. Как починим, так и поедем. Нынче дома будем, — важно сказал Володенька, взял из кабины ключи и снова утянулся под машину.

С горы над Телячьим бродом, я помнил, видно крыши крайних домов Дубовки. Обещания Назаркина и его белобрысого помощника не давали никакой гарантии и были подкреплены только оптимизмом. Я решил пойти пешком.

— И я бы с тобой, да поклажа тяжелая, — сокрушенно сказала Верунька и вдруг спохватилась: — Батюшки! С этакой ездой все из головы вон. Новоселье ведь у меня сегодня. Давно бы справила, да недосуг. То посевная, то еще что-нибудь. Приходи посмотреть.

Я сказал, что приду обязательно.

— Вот и ладно, — просияла Верунька. — А живу я теперь в Зряшном переулке, рядом с теткой Дарьей.

Я попрощался с женщинами, взял из кузова свой чемоданчик и, как не однажды с этого места, храбро зашлепал по грязной дороге.

На новоселье я собрался задолго до назначенного времени и в Зряшный переулок, где, по словам Веруньки, стояла ее новая изба, тоже пришел раньше, чем полагалось бы. Во дворе Дарьи суматошно кудахтали курицы, а сама хозяйка скликала на кого-то нечистую силу. На берегу запавшего в ивняк ручеишка топились бани. Там же, надсадно кхекая, кто-то колол дрова. Неторопко и торжественно надвигалась на Дубовку ночь. Она будто ждала, когда люди управятся со всеми неотложными делами, и все еще держалась в глубоких оврагах.

На улице было еще светло, и никакая малость не давала знать, что в одном из домов коротенького переулка должна быть сегодня гулянка.

Я, как наказывала Верунька, миновал Дарьино подворье и пораженно замер у соседней избы.

Пятистенок стоял чуть отступив от общего порядка домов, а потому открылся неожиданно и сразу весь от конька до завалинки. Был он невелик, но нарядный. Ни прибавить к нему чего, ни отнять. Видно, ставил его веселый и гораздый на выдумку человек. Он разбросал по карнизу резные завитушки и звездочки, повязал окна голубыми наличниками, отчего и был дом наособицу красивым.

Я усомнился, здесь ли живет теперь наша многодетная соседка, и хотел было спросить об этом у пробегавшего мимо мальчишки, когда у