— Аль заблудился, сосед? — лукаво спросила она.

— Есть немножко, — растерянно сказал я и теперь уже смело вошел во двор.

В сенях пахло мятой — для свежести у нас ее постоянно держат в сенях — и было прохладно и просторно. У порога, где стояло несколько пар башмаков и сандалий, я снял ботинки и по яркой домотканой дорожке прошел в избу.

— Милости прошу, — как все хлебосольные хозяйки, певуче сказала Верунька и повела рукой, будто отдавала мне дом со всем его убранством.

Я неловко вручил ей завернутый в газету подарок.

— Батюшки! Стопки! А я все боялась, посуды не хватит, — охнула она, распеленав сверток.

Я обрадовался и, пока Верунька обтирала мои дешевые, но, по словам дубовской продавщицы, необыкновенно прочные стопки, оглядел переднюю. Она была еще пустовата и обставлена лишь столом, десятком венских стульев да никелированной кроватью. В ней еще было место и шкафу и комоду. И, будто угадав мои мысли, Верунька пожаловалась, что в местных магазинах нет никакой мебели. Она даже показала, куда бы поставила шифоньер. Я удивился, как безошибочно определила она его рядом с кроватью. Потом так же расчетливо придвинула к дощатой перегородке воображаемый шкаф и, верно, еще не раз поразила бы меня своим умением распорядиться редким пока в деревне товаром, но умолкла вдруг и прислушалась.

Из сеней донесся тяжелый топот, и отчего-то не скоро в избу ввалился Васька Дубов. За ним, в дверях, маячил Назаркин.

Васька был уже в почтенном возрасте. Он ссутулился, поредел волосом, но, судя по полуоторванным пуговицам на безнадежно помятом пиджаке, по-прежнему ходил в холостяках.

— Счастья тебе, Веруня! — гаркнул Васька.

— Спасибо, сосед, — эхом отозвалась Верунька, но осталась стоять у стола и не проявляла никакого интереса к гостю.

Но Васька не смутился. Он перегнулся за порог и достал из-за дверей большой бумажный сверток. Васька долго и не торопясь скидывал на пол многослойную обертку, и когда, наконец, показались эмалированные бока двух кастрюлек, осторожно стукнул ими друг о дружку.

— Это, значит, вот, — важно сказал Васька и задумался.

— Горшки, щи варить, — подхватил все еще стоявший за Васькой Назаркин.

Он снисходительно улыбнулся и даже подождал, когда Васька откроет невесть какое необычное свойство своих кастрюлек. Но Васька ничего не открыл. Назаркин метнулся в сени и приволок детскую ванночку. В ней громыхали сковородки и несколько плошек.

Верунька всплеснула руками.

— И куда ты экую прорву?

— Печь и парить, томить и жарить. Полный комплект!

Назаркин оглядел горницу, как будто хотел тотчас же расставить по углам и подоконникам всю принесенную посуду, помедлил и отнес ванну к большой беленой печке.

— Плясать пойдем — звенеть будет! — весело сказал он и покосился на Ваську.

А тот все еще постукивал своими кастрюльками. Он даже пытался поднять им цену, сказал, что сделаны кастрюльки якобы по-старинному прочно (видно, покупал их Васька там же, где добыл я стопки), но подарки Назаркина перешибли все явные и тайные достоинства его посуды, и он засунул кастрюльки за занавеску на подоконнике.

Васька, видно, не ожидал такого, сокрушительного поражения. Чувствовалось, что он растерялся, но с каждой минутой все больше приходил в себя, и когда показалась в дверях жена Толянки Перегудова, с видом гостеприимного хозяина пошел ей навстречу. А та, как пустое место, обошла его — Васька приткнулся на подвернувшийся стул: дескать, к нему и правился, — сунула Веруньке горку радужных тарелок и убралась на кухню, где сразу же загремела посудой. Она, видно, должна была прийти с мужем, но Толянко ее будто бы с полудня утянулся куда-то с мужиками, и теперь она сердито называла его шлендой и грозилась каким-то наказанием. Как страшна эта кара, я уже не расслышал; в избу не по-старушечьи проворно вбежала Дарья.

— Фу ты, думала, опоздала! — сказала она, едва переступив порог, а потом накинулась на Назаркина. — А все ты, лешак, виноват. Сколько в логу продержал!

Дарья не принесла никакого подарка. Она мимоходом посмотрела на ванну и побежала взглядом по горнице: знать, искала какой-нибудь непорядок, чтобы тут же выговорить хозяйке. Но передняя была обихожена и прибрана. Дарья неопределенно хмыкнула — не то удивлялась, не то была недовольна чем — и, будто боясь какого-нибудь подвоха, осторожно села на лавку у заборки.

— Ладно ли в доме-то, тетка Дарья? — спросила Верунька.

— Чего не ладно-то, — по-прежнему неопределенно сказала Дарья и, чтобы скрыть истинные чувства, сердито прибавила: — Ты лучше, полоротая, гостей встречай.

У порога толпилось до десятка женщин.

Я вдруг вспомнил, как однажды на вечеринке у Веруньки они тесным рядком сидели за столом, а потом все вместе ушли домой. Одинаковая у всех безмужняя жизнь приучила их и в горе, и в радости держаться вместе, и они, как прежде, стояли тесной стайкой, и никто не решался пройти вперед.

Верунька радостно охнула, кинулась к бабам.

— Чего поздно-то, милые?

— Работа, девка. Сама знаешь.

— Со всех ног бежали…

Они наперебой и с приговорками стали наделять Веруньку подарками, но она не глядя складывала их в ванну и уговаривала женщин пройти в передний угол.

За стол садились шумно. Каждый норовил пристроиться где-нибудь с краю, и только Васька неизвестно когда уже затесался на главное место и держал в руках налитую рюмку.

Когда поутих гомон, пришла из кухни и определилась среди гостей Верунька, Васька, расплескивая водку, поднялся из-за стола.

— Значит, так, — торжественно сказал он и, как дубовский председатель колхоза, когда тот начинал на собраниях речь об успехах и достижениях, многозначительно оглядел все застолье.

У женщин построжали лица. Они во все глаза смотрели на Ваську, а он не мог найти заглавного слова, с которого хотел начать здравицу, и яростно теребил полуоторванную пуговицу.

Кто-то прыснул, кто-то уронил вилку.

— С новосельем, девка!

Женщины дружно вскинули рюмки.