Агаповка, взбудораженная на малое время посещением Пушки, утихала помаленьку, и все в ней входило в обыденную колею. Только бабы из магазина шли не налегке, как всегда, а тащили макароны, сахарный песок и большущие узлы, из которых торчали цветастые обновы да серая школьная форма.

Мужикам, понял Витька, ничего не перепало. Было из района строжайшее указание: на время уборочной торговлю вином запретить. Суровым было указание и без всякой надежды на послабление, но мужики, конечно, все равно осаждали молоденькую продавщицу Клавку, все разом и поодиночке, напирали на ее отзывчивость: знают, мол, что она девушка добрая, шутить, наверно, пробовали, что если не выпить мужику немножко в день зарплаты, то уж и не мужик он, а одна видимость.

Клавка выдерживала и не такую осаду, благо были постоянно под рукой помощники — бабы. Расходились мужики по домам понурые и, должно быть, жалели, что напрасно сорили словами, которые выговариваются легко только в молодые годы да тогда, бывает, если вдруг появится бубновый интерес к какой-нибудь молоденькой вдовушке.

Тяжко было мужикам, знал Витька, переживали они, но больше всех переживал, похоже, дед Проня. Шел он к себе, в пожарную, топал серединой дороги. Невысокий он был от роду, но прибегался за долгую жизнь, ссутулился и стал совсем малорослым. Картуз на голове у него сидел аккуратно, пиджак не шибко обвисал, а вот сапоги добыл дед Проня не по ноге. Велики были изрядно потертые кирзачи, и казалось, что идет по дороге мальчишка в надернутых наспех родительских обутках.

Дед Проня, видно, еще не терял надежды прибиться к какой-нибудь удачливой либо отряжавшей гонца в соседний леспромхоз компании. Шел он неторопко, посматривал по сторонам и прислушивался, не взметнется ли где песня.

Витька стоял в тенечке от крыльца. Не заметил бы его мимоходно идущий человек, но дед Проня увидел еще издали и решительно свернул к правлению.

— Здорово живешь, Викторка!

— Здравствуй, дед. — Витька отшатнулся от сложенной у крыльца поленницы дров, напустил на себя строгость. — Ты это чего шляешься? А ну как трактор угонят?

— Хы, кому он нужо́н! — весело изумился дед Проня.

— Мало ли кому. Это же трактор!

— Оно, конечно, всяко бывает, — смутился дед Проня. — Трактор — штука сурьезная, — и повинился: — Мужики, лешак их задери, сомустили. Пойдем, зовут, в лавку, да и только.

— А чего ж ты тогда трезвый? — вроде как отмякнув, спросил Витька, что, видел, не укрылось от деда Прони.

— Ни в одном глазу, Викторка! — поспешно заверил дед Проня. — Ну, ни синь-пороха. Там ведь как получилось. Окружили, значит, мы Клавку, все равно как неприятельскую позицию, а она ни в какую. Не сдается, холера. Нету, говорит, и весь сказ.

— Плохо просили.

— Нет, Викторка, всяко подступались. Она, сказывают, однова́ даже председателя шуганула.

— Так уж и председателя.

— Да. Его самого. Зашел он разжиться бутылочкой для шефов, а Клавка-то шасть ему на прилавок бумагу, в которой, значит, угрозы разные ей, продавцу, ежели отпустит кому вина. Честь по форме бумага. Печать на ей колхозная и его же, Никодим Тимофеича, собственноручная подпись. Во, как подкузьмила!

— И не отпустила?

— Не отпустила, сказывают.

— Молодец, Клавка!

— Может, и так оно, да ведь самому Никодим Тимофеичу. Шутка ли! — дивился дед Проня.

Витька похохатывал.

— Я бы так же сделал.

— Потачку давать, конечно, не след, — уступил немножко дед Проня, но не прояснил кому: то ли мужикам, то ли председателю — понимай, как знаешь.

Петлял дед Проня, а хотел он, ох как хотел, втереться в пай к трактористам! Неспроста, думал он, стоит тут Витька. Трактористы — народ дружный. Им водку добыть — что плюнуть. Смекнул — потрафлять надо Витьке, стал говорить, что Клавка девка бойкая, баская, грудь у ей горой, как ни у кого в Агаповке.

Нахваливал дед Проня Клавку, на Витьку поглядывал: как, мол, — ладно ли говорит, а сам между тем папиросы по карманам искал, закурить собирался и притабориться тут основательно.

— Не вовремя, дед, перекур устраиваешь, — построжал Витька.

— А что так? — насторожился дед Проня.

— Я когда с работы ехал, дым из-за Марьиной гривы тянуло. Не иначе как лес там загорелся.

— Поди, не у нас? — с надеждой спросил дед Проня. — У соседей, поди-ко, занялось?

— Какое у соседей! До ихнего леса от Марьиной гривы и глазом не достанешь.

— Ишь, незадача. — Дед Проня задумался. Видно, прикидывал, как быть, искал зацепку, чтобы не идти в пожарную, а когда осенило, вскинул голову. — Это, Викторка, ребятишки у речки костерок разложили. Они всегда в тех местах рыбу удят.

— Непохоже на ребячье баловство, — сказал Витька и сделал вид, что ему наплевать на дым этот, даже зевнул он для пущей убедительности: дескать, его дело маленькое, его дело предупредить, а ответ держать, если полыхнет где, ему, пожарнику.

Дед Проня сник, повздыхал он, ругнулся, что нет ему никакого покоя, и побрел в гору, к пожарной.

Витька сел на бревна. Недогонов и Саша Рыжий, слышал, уже приехали на стоянку, заглушили тракторы и скоро, тем же путем, что и он, пришли к клубу прямушкой за огородами.

— Чего не дождался? — Недогонов кинул пустую сумку на бревна, сел рядом с Витькой.

— Боялся Пушку упустить.

— Тут, что ль?

— Здесь. Торопитесь. Он одним глазом в ведомость смотрит, другим на старицы косится.

— И-эх! — Саша Рыжий просиял и ринулся на крыльцо. За ним неспешно ушел в контору Недогонов.

Мужики задержались. Видно, пережидали старух. Те вышли гуртом, за ними Пушка выскочил, и только потом показался в дверях Саша Рыжий с широченной на плоском лице улыбкой.

— Разговеться бы. — Он тряхнул пачкой денег. — Работу обмыть.

— За чем дело стало? — Витька готовно поднялся с пригретого места.

— Ладно, не гоношись, — осадил Витьку Недогонов. — Известно — тебе Клавка хоть ящик продаст. Да