тянуло оттуда сыростью и гибельным для огурцов и другого нежного овоща холодом. Витька зябко передернул плечами, но ударился домой напрямик, через ольховник. Сбежав с вымощенной камнем тропинки, он раз и другой угодил в маленькие, но топкие бочажины и черпнул через голенища сапог ключевой воды. Ноги обложило холодом, но приятна была эта освежающая студеность. Не стал Витька выливать хлюпавшую в сапогах воду, торопился поскорее попасть домой и прикидывал, у кого попросить мотоцикл.

Жалел Витька, что продал свой ИЖ, понадеявшись купить в скором времени давно обещанный ему председателем колхоза мотоцикл с коляской. Сейчас он рад был самой завалящей машине, у которой имелся бы двигатель и кое-какой ход. Учитель, сосед, мог выручить, купил он недавно мопед, но знал Витька наперед: лучше не подступаться — не даст. Только что не целовал тот сверкавшую лаком, впервой попавшую к нему в руки технику, пыль с нее смахивал то и дело тряпочкой и садился в седло со страхом и сожалением, что надо ездить на этой чудо-машине и, не дай бог, поцарапать либо изломать ее. Кто бы другой дал мотоцикл, да слышал Витька еще при солнце, как тарахтели в деревне прогреваемые моторы: укатили мужики на охоту и вряд ли кто вернулся обратно.

Позарез нужна была Витьке машина. Шесть километров до Степановки он и пешком бы одолел, как прошелся, но боялся, что разойдется народ с игрища и не узнает он тогда, как правдивы слова жены Саши Рыжего.

Сомневался Витька, что приехала Ольга. После такой-то беды кто и похрабрее не отважился бы заявиться в деревню.

Витька поравнялся с пожарной, уже и дом был близко, а он так и не придумал, как добираться до Степановки. Краем глаза увидел он на горе свой трактор. Стоял он не в общем ряду и виделся напротив светлого еще неба особенно отчетливо. Витька свернул к-пожарной. Трактор не мотоцикл, но имелось в нем несколько десятков лошадиных сил и бегал он при необходимости с немалой для него скоростью.

Одежда на Витьке была не для свиданий, пропахла соляркой и пропылилась насквозь, но можно, решил он, сказать, что заехал попутно.

Спешить и наряжаться вроде бы не было у Витьки никакой надобности. Редко когда вспоминал он Ольгу. И были эти воспоминания без особой тоски и сожаления. Разве что удивлялся каждый раз непохожести Ольги на деревенских девчонок, и все-таки увидеть ее хотел — интересно было узнать, отчего же оказалась столь доверчивой эта неприступная с виду горожанка, да посмотреть, как поведет она себя теперь и что делать станет.

Витька отцепил от трактора сеялку, достал из кабины ремешок и привычно намотал его на маховик пускача.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Дед Проня не спал, мешали черт-те откуда наползшие в казенное помещение тараканы. Шуршали они в изголовье постели и даже вскрикивали, почудилось, эти твари спросонок. Но не спалось деду Проне больше от обиды, чем от шелеста расплодившихся тараканов. Зол он был на Витьку, что заставил тот лезть его на каланчу и до рези в глазах высматривать дым за Марьиной гривой. Марево там, разглядел, колыхалось над лесом, пыль над дорогой взвихрялась время от времени, а дыма не было, и пожар, стало быть, не намечался никоим образом.

Не с доброй души, считал дед Проня, отбил Витька его от себя, замышляет, думал, что-то недоброе и не в первый раз сегодня вспомнил, что угодил он на хлопотную тут, в лесном краю, должность пожарника опять же по его наущению.

За два года до того, как заступить деду Проне на нынешний пост, стояли на нем но наряду: бабы дежурили, мужики шли отоспаться с превеликой охотой, и даже девки соглашались реденько справлять эту нехитрую работу, потому как не находилось зимой другого теплого места, где можно было остаться с глазу на глаз с приглянувшимся парнем.

Дед Проня состоял тогда в сторожах на складе. Вечером он обходил амбары, проверял замки и — худо ли! — заваливался спать в сторожку, где осанисто стояла посередь избушки кирпичная печка, скамейка была неширокая, а вдоль безоконной стороны от стены до стены сколотили плотники просторную лежанку.

На лежанке этой дед Проня собрался встретить свою полную отставку от общественной работы. И встретил бы — дотягивал он седьмой десяток, — но угораздило его как-то на рыбалке учуять, что потянуло из колхозного леса запахом дыма, кликнул он сидевшего неподалеку мальчишку, велел ему бежать в деревню и поднимать народ.

Пожар застали вовремя. Огонь только-только набирал силу, и укротили его без особых хлопот. Однако, когда стали разбираться, отчего не был тот пожар удозорен еще по первому дыму, обнаружилось в караульной службе упущение — никого не оказалось в ту пору на каланче.

По наряду значилась в тот день пожарником бабка Меланья, но попустилась, старая, службой и копалась с самого утра в своем огороде. Непорядок, шумели бабы, надо в пожарники человека постоянного: а ну как полыхнет какая хоромина в деревне?.. Мужики поддакивали: надо, мол, что толковать, и расспрашивали между тем, кто тот человек, что углядел пожар. Медаль, говорили, может ему выйти в награду за спасение общественной собственности либо ценный подарок от правления колхоза.

В конце концов вышли мужики на мальчишку, хвалить принялись его: молодец, мол, успел к сроку, и медаль, говорили, будет ему очень к лицу. Но мальчишка оказался некорыстным. Указал он на деда Проню. Он, сказал, велел бечь в деревню, и медаль, вздохнул, полагается ему.

Дед Проня не собирался оказывать свою причастность к перехваченному вовремя огню. Пока тушили его, он сидел на берегу речки, двух щучек поймал и зашел на пожарище попутно. Невелик труд, прикинул он, огонь упредить, но приняло это дело неожиданный оборот — шутка ли! — медаль могла ему перепасть, и дед Проня признался:

— Я, стало быть… Служба у меня такая. Я, значит, завсегда на посту.

— О! — возликовал Витька. — Тебя и определим в пожарники!

Мужики переглянулись.

— А подойдет ведь, пожалуй!

Но сомневались, что стар он, дед Проня, боялись дать маху.

Дело