— Правильно! — гаркнули в один голос. — Правильно Викторка сказал. Надо пожарником, кто глазами попроворнее.

Дед Проня не ожидал такого разговора. Медаль, думал, дадут — хорошо, похвалят принародно — тоже не худо, но угодить в пожарники! Нет, этого он и в мыслях не держал. Растерялся он.

— Как так? — спросил.

— А так вот. — Витька привалил голову к сложенным вместе ладоням: будешь, мол, посапывать — и вся работа.

— Негож я для пожарного дела, — отнекивался дед Проня и с надеждой поглядывал на баб, знал: сила они, если захотят склониться на его сторону. — Я бы со всем удовольствием, да глаза, боюсь, подведут. Зрение-то у меня только днем стойкое. Вечером я ничего не различаю. Куриная слепота у меня вечером.

— Ничего, дед. У пожарника самая дневная работа, — напирал Витька, и ведь видно было, что шутит, черт, что наплевать ему, кто станет пожарником, а бабы, дуры, приняли все всерьез.

— Подойдет, — загудели. — В самый раз будет. — И на бригадном собрании утвердили деда Проню в новой должности.

Потом, сказывали, было вынесено насчет него решение и бумага якобы была составлена, что назначен он, дед Проня, пожарником с выплатой ему за труды сорока пяти рублей ежемесячного жалованья. И еще был разговор, что предписывалось ему тем решением упреждать пожары и разъяснять населению, от чего и как занимается огонь. Сам он той бумаги не видел, но на всякий случай облепил жилую каморку пожарной купленными в районе по случаю плакатами, на которых были нарисованы бравые молодцы в касках и худые печи с полыхающим вокруг них огнем.

Упреждать огонь деду Проне не довелось, не горело, слава богу, ничего, однако же не прежняя была у него теперь работа. Надо стало, как ни крути, поглядывать на деревню и окрестные леса да присматривать ночью за техникой.

Вспоминал дед Проня былую свою сторожевую работу, вздыхал, ворочался на узенькой лежанке и нехорошо думал о Витьке: он, считал, пособил ему попасть на эту, будь она неладна, службу, и, когда затарахтел на дворе пускач, пребывал в совершенно расстроенных чувствах.

Трактор дал знать о себе солидным гудением, вставать надо было, идти на улицу: тут, мол, он, дед Проня, и вышел узнать, кто и зачем тревожит ночью колхозную машину.

По дрова, случалось, ездили трактористы после работы, возили осенью колхозникам сено, и теперь, видно, тоже собирался кто-то по этой нужде.

Вроде бы не мешкая, нашел дед Проня заваленное в углу упряжью ружье и вышел на улицу тоже не мешкая, но уже не застал на месте трактора Витьки: мигнул на дороге красный огонек заднего фонаря и пропал из глаз.

Слушок ходил в Агаповке: якобы грозятся правленцы запретить пользоваться колхозной техникой как вздумается, поговаривали с тревогой, что выйдет в скором времени распоряжение делать извозную работу для колхозников по нарядам и платить за нее в артельную кассу. Давно о том толковали и, кто знает, может, решили на днях, как собирались, и составили надлежащую бумагу. Тогда шуметь следовало ему, деду Проне, поднимать тревогу. Но кричать было поздно (трактор грохотал за околицей), и дед Проня поднял так и не опробованное за всю сторожевую работу ружье.

Выстрел тряхнул деда Проню, попятился он, чуть не упал. Эхо пошло перекатываться по лесным логам, но затихло скоро, как будто увязло в лесной болотине. Дед Проня послушал, не хлопнет ли где окошко, не окликнет ли кто его, отчего, мол, пальба, но никого не встревожил выстрел. Тихо было на улице, на дворах было тихо, и в безмолвии этом начинался редкий пока звездопад. Дед Проня проследил, как покатилась и пропала яркая звездочка, а когда истаял на небе мерцающий след ее, потирая ушибленное прикладом плечо, заковылял в каморку.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Оля. Олюшка… Как наяву, видел Витька лицо ее, чувствовал, казалось, как наяву, прикосновение ее всегда теплых рук и гнал трактор на предельной для него, тихохода, скорости…

Познакомился Витька с Ольгой в Степановке.

Степановка была самой ближней к Агаповке деревней соседнего колхоза «Прогресс». Председатель его, должно быть, оттого, что ни разу не смогли выстоять степановцы в соревновании с агаповской бригадой, затеял там строительство нового клуба и приказал будто бы плотникам перешибить соседей и видом его, и убранством.

Внушительный основали шефы в Степановке клуб. Комнат там предполагалось нагородить до десятка, сделать большой зал и возвести над крышей какую-то башенку. Никто не знал, для чего она, ждали, какой будет, но, когда дошло до нее дело, выяснилось вдруг, что употребил председатель на строительство клуба деньги, предназначенные на ремонт коровников. Снят он был за эту вольность с должности, а новый председатель не посмел довести клуб до определенного проектом совершенства. Крышу покрыли прямо на основание башенки, отчего получилась она горбатой и несуразной.

В то же время строили новый клуб в Агаповке, да, не в пример соседям, медленно очень и куда как скромно. Пользовались нерасторопностью агаповских плотников артисты районной самодеятельности: нет, дескать, в этой деревне необходимых им условий, и объезжали ее стороной, но в первую голову объезжал ее киномеханик.

Редко когда заглядывал он в Агаповку: рассказывали, любовь была у него в Степановке с учительницей начальной школы, неделями у соседей околачивался, а объяснял это, что и районные артисты, плохими условиями в старом клубе: холодно, дескать, там, аппаратной нет, и строчил о том докладные своему начальству.

В тот раз, когда загомонили ребятишки-школьники, что привез киномеханик в Степановку какое-то наособицу интересное кино, он, по их словам, опять не собирался в Агаповку и ссылался на плохую дорогу в логу за Марьиной гривой: снег, мол, там поплыл, и он, чего доброго, утопит дорогую аппаратуру.

Начало апреля было на дворе, таял снег на угорах, кое-где на маковках их появились проталины. В логах же и в лесной глухомани лежал он недвижимо. Однако не без ума нашел киномеханик, на что свалить вину за свое нерадение — могла быть в эту пору плохая дорога.