— Интересно послушать, — сказала Ольга, однако не уделила стихам, как ожидал Витька, особого внимания. — Летом тут и правда, должно быть, хорошо. Леса-то какие!

— Леса что надо. А вы, извините, откуда?

— Я издалека. Из оренбургских степей. Учусь в сельскохозяйственном техникуме, а приехала в Степановку на преддипломную практику. Я и в техникум подалась так далеко из-за леса. Все мне хотелось посмотреть, какая она, тайга.

Витька не ожидал такого откровения. Думал, ломаться будет Ольга, как всякая незнакомая девчонка, станет сторожиться: узнай, мол, коль я тебе приглянулась, обо мне что надо, не тотчас, дескать, полагается вашего брата потомить, чтобы проявлял он изобретательность, иное что — первый поцелуй, например, — настырностью или силой добыл, а тут на тебе — и кто, и зачем здесь — все выложила. Не знал Витька, куда поворачивать разговор и как вести его после столь откровенного признания. Прикинул сказать, что да, хорошо тут летом, цветочки кругом и благодать всякая, но надоел, чувствовал, ей Митяй теми цветочками. Тут, решил, надо затевать речь о чем позначительней, да не находилось ничего такого, что могло бы, по его разумению, заинтересовать эту студентку.

Ольга сама ему помогла.

— Ну, а кино вам понравилось? — спросила она и, чуть склонив голову, заглянула ему в лицо.

— Понравилось, — скриводушничал Витька и тотчас пожалел о содеянном.

— Вот и врете. Вы больше по сторонам смотрели, чем на экран.

— Был грех, — признался Витька. — Скучное, по-моему, кино. Уж сколько раз такое показывали.

— Ой, не скажите. Это ж про любовь, — тихонько сказала Ольга и задумалась, как в клубе, когда танцевал с ней Витька в полуосвещенном фойе.

Догадался он, что не по убитым солдатам печалилась Ольга тогда. И, видно, не печаль вовсе была у нее в глазах, а ожидание той поры, когда пойдет она танцевать с любимым человеком. Ольга как бы репетировала, и доверчивость ее тоже была репетицией, как должно все быть в том желанном времени. Она, видно, примеряла, как водится в ее годы, свою будущую любовь к вычитанной в книгах и ждала ее со страхом и нетерпением.

Ольга замедлила шаг, остановилась возле небольшого дома с двускатной крышей и махнула в его сторону рукавичкой.

— Живу я тут, у бабки Ненилы Корнеевны. По субботам шаньги с ней стряпаю. Приходите, угощу.

— Забегу как-нибудь, — пообещал Витька, а когда Ольга потянула из-под локтя его пригревшуюся там руку, придержал ее. — Подождите, — попросил и легонько привлек ее к себе. — Весну послушаем.

— Как это? — Ольга шагнула к нему и, едва доставая до плеча, замерла подле Витьки и стояла так — вся ожидание чуда. — Как это? — шепотом переспросила она и вскинула на него притененные ресницами глаза.

Витька и сам не знал, как надо слушать весну. Вычитал он о том в стихотворении из районной газеты. Поэт советовал замереть, и тогда якобы слышно будет и «ветра звон и почек нетерпенье». Чего так не терпится почкам, уразумел Витька не очень, но как вавачит в эту пору заяц, слышал не однажды и ждал теперь, когда заведет он брачную песню.

Заяц загукал у околицы в ольховнике.

— Кто кричит? — насторожилась Ольга.

— Волк, — сказал Витька. — Тот самый, от которого оберегать вас мне поручено.

— Да уж? Волк выть должен, — возразила Ольга, но чувствовалось, что нет у нее в этом уверенности.

— Заяц шумит, — сжалился Витька. — Захмелел, бродяга. Ему теперь и море по колено.

А заяц и точно захмелел. Утерял он, бедняга, от сердечной тоски бдительность и пер из ольховника прямехонько в сторону фермы. Там в надежде на поживу табунились во всякое время лисы, и вот мог зайчишка ни за здорово живешь угодить им в зубы. Опрометчиво поступал он, но обалдел, должно быть, косой совершенно, не соображал, куда топает, и настойчиво подвигался к лесочку около фермы. Из лесочка того он раза два подал тоскующий голос и вдруг смолк: может, скатился в глубоченный рядом с фермой овраг, а может, не уберег закружившуюся голову — попал в лапы лисе. Тихо стало до звона в ушах, как после оборвавшейся враз громкой песни, и в тишине этой чуть ощутимо тянул с юга ветер и едва внятно шелестел в зачерненных вершинах тополей. Тяжелым был он, этот весенний ветер, холодил лицо промозглой сыростью, и, чтобы уберечь от него Ольгу, Витька заслонил ее собой. Ольга раз-другой послушно переступила ногами, поворачиваясь к нему, и замерла опять, положив ему на грудь маленькие даже в домашней вязки рукавичках кулачишки.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

К логу за Марьиной гривой подъехал Витька в кромешной темноте. Лог этот глубоченный был местом гибельным. По дну его, меж кочек, тек лениво ручеек и расквашивал летом непрочные берега свои в болотную хлябь. Мост был налажен через ручей, но рухнул под тяжестью автомашин, и в неверном свете тракторных фар место его обозначали теперь сломанные сваи да втолоченные в грязь и еще не сопревшие мостовины.

Крут и опасен был спуск к тому месту, где сохранились остатки порушенного моста, а въезд на него и того опаснее: в ямах он был да осклизлых глинистых буграх, однако во всякое время норовили агаповцы попасть к соседям по спешному делу этим коротким лесным путем.

Ручеек межой значился, по нему проходила граница земель двух колхозов. Рассказывали, что председатели их сговорились построить новый мост общими силами, потому как имелась в нем обоюдная нужда. Рукобитье якобы при этом состоялось принародно, а строительство так и не затеялось.

Весной Витька без особых хлопот проскочил тут на тракторе, когда отвозил соседям позаимствованный у них канавокопатель, и спустился теперь к покалеченному мосту без особой опаски. Вода в ямах на въезде стояла и кое-где взялась ряской — верная примета, что не тревожил ее никто, может быть, с той самой поры, как проехал Витька последний раз по шатким мостовинам.

Мостовины в воде лежали. Не рассмотрел Витька, сколько ни силился, выдержат ли