дорожке», «Скандал в Граумане». Превосходно. Прогреем рынок перед выходом первого номера.

Но тут общественная мораль, словно почувствовав угрозу, решила нанести ответный удар.

Визг шин заставил толпу на мгновение притихнуть. К самому входу, беспардонно расталкивая зевак гудком, подкатил ослепительно-черный, бесконечно длинный лимузин.

Я увидел, что режиссер Ричард Торп вдруг побелел. Его лицо приобрело оттенок подсохшего известняка. Он буквально бросился к двери лимузина, едва не споткнувшись о край ковра.

Из чрева машины, тяжело отдуваясь, вышел грузный человек. Лысина, очки в роговой оправе, дорогой, но скучный смокинг. Он источал власть и тяжелый, как могильная плита, консерватизм.

— Боже мой... — выдохнул рядом Лим, и его голос заметно дрогнул. — Это же Луис Майер! Владелец Metro-Goldwyn-Mayer. Хозяин этого праздника. Ну всё, мистер Миллер, сейчас начнется...

— А что будет? — я перехватил трость поудобнее, наблюдая за приближением «хозяина».

— Луис — святее Папы Римского! — зашептал репортер. — Он актрис со студии вышвыривает, если юбка на ладонь выше колена. Он верующий христианин, оплот морали! “Хозяин” вас сейчас в порошок сотрет и им почистит Голливудский бульвар. Чтобы звезды ярче светили.

Майер замер, увидев нашу группу. Его взгляд за стеклами очков стал колючим. Он что-то резко, сквозь зубы, спросил у Торпа. Бедный Ричард замахал руками, начал оправдываться, тыча пальцем в нашу сторону.

Луис, не дослушав, двинулся прямо на нас. Его походка напоминала движение танка — медленно, неумолимо, сокрушительно. Репортеры за оградой затаили дыхание, вытянув диктофоны и микрофоны, как копья.

— Что это за безумная клоунада?! — Глас Майера прозвучал как гром среди ясного неба. Он остановился в трех шагах от меня, брызжа слюной от негодования. — Торп! Кто пустил этих шлюх на мою дорожку?! Это премьера серьезного кино, а не вертеп в Содоме!

Он обернулся к свите, которая семенила за ним:

— Позовите охрану! Вышвырните этого проходимца и его девок вон! Немедленно!

Я уже открыл рот, чтобы ответить что-то едкое — в конце концов, мне терять было нечего, — как вдруг из толпы, мягко раздвинув плечи свиты, вышла Полли Адлер.

Она пристально посмотрела на Майера, с такой невозмутимостью, даже превосходством, будто он был нашкодившим школьником, а не величайшим магнатом киноиндустрии.

— Не слишком ли грубо, Лазарь? — негромко, но отчетливо произнесла она.

Майер осекся. Его челюсть слегка отвисла. Он уставился на Полли, и я увидел нечто невероятное: великий и ужасный Луис Майер отшатнулся будто тут появилось привидение. Его очки моментально запотели, задергалась бровь.

— Сейчас же извинись! — добавила Полли, сложив руки на груди.

Тишина на дорожке стала звенящей. Даже фотографы забыли нажать на спуск.

Майер замер. Его лицо сменило спектр цветов от пунцового до землисто-серого. Он нервно вытер очки платком, не глядя никому в глаза.

— Ай эм... соу сорри, — пробормотал он так тихо, что услышали только мы. — Ошибся. Нервы. Ричард, пошли в зал.

И «хозяин Голливуда», бочком, стараясь казаться как можно меньше, начал протискиваться мимо нас к кинотеатру. И тут я решил его добить. Преградил тростью проход, произнес:

— Лазарь, не держи зла! Я очень надеюсь, что мы станем друзьями!

Майер не ответил, дождался, когда я уберу трость и уже почти бегом скрылся в дверях кинотеатра, увлекая за собой онемевшую свиту.

Я посмотрел на Полли. Она лишь едва заметно подмигнула мне.

— Кит, — прошептал Лим Грубинг, чьи глаза теперь походили на блюдца. — Ты кто вообще такой, если твои друзья заставляют Майера заикаться?

Я усмехнулся, поудобнее перехватил трость с красным агатом и посмотрел в объектив самой большой камеры.

— Я же сказал тебе, Лим. Я — «Ловелас». И это — только начало!

Мы двинулись внутрь, и вспышки за спиной продолжали неистово полыхать, возвещая о наступлении новой эры.

Глава 29

В лобби кинотеатра «Грауман» пахло дорогим парфюмом и… потом. Слишком много людей сюда набилось. Духота - неимоверная.

Я перехватил Полли за локоть, отводя чуть в сторону от толпы.

— Полли, что это сейчас было? — вполголоса спросил я, кивнув назад. — Почему «Лазарь»? И почему он выглядел так, будто увидел привидение с своими налоговыми декларациями?

Адлер поправила очки, её взгляд на мгновение стал жестким и холодным.

— Потому что он Лазарь Меир, Кит. Он из России, — тихо ответила она. — Из Минской губернии. В Голливуде он строит из себя оплот христианской морали, но, когда прилетал в Нью-Йорк… скажем так, он был частым гостем в моих заведениях.

Она сделала паузу, и я увидел в её глазах тень старой, глубоко запрятанной брезгливости.

— Человек он — дерьмо полное. Любил помучить девочек. Не в смысле «страсти», а просто… любил причинять боль. Каждая, кого он выбирал, на следующее утро была в синяках. Он платил за это вдвойне. Он знает, что у меня отличная память, а его репутация «святоши» — это полная херня. Если не сказать грубее.

Договорить она не успела. Журналисты, наконец опомнившись от бегства Майера, осознали, что настоящая сенсация — это не лысый старик, а парень с тростью и три полуголые «зайки». Они бросили позирующих на фоне афиш звезд и лавиной ринулись к нам.

— Мистер Миллер! Еще раз, как называется ваше издание?

— Это правда, что Майер инвестирует в ваш проект?

— Почему на девушках кроличьи ушки? Это что-то значит?

Я снова включил «обаяшку». Улыбка, уверенный жест тростью, рука на бедре у Шерил.

— «Ловелас», господа! Запомните это слово. Это не просто картинки, это новый стиль жизни для свободных людей. Мы не боимся правды, которую вы прячете за закрытыми дверями спален.

Примерно в таком духе я распинался минут пять. Потом прозвучал первый звонок, затем второй. Тяжелые створки распахнулись, приглашая публику в святая святых. Зал был огромен — золото, бархат, лепнина, всё в лучших традициях имперского размаха MGM.

Полли вела нас мимо рядов, и я с удивлением заметил, что мы идем всё дальше и дальше.

— Последний ряд? — Шерил насмешливо приподняла бровь, усаживаясь в глубокое кресло справа от меня. — Для поцелуев, Кит? Ты такой романтичный.

Сьюзен, сидевшая слева, густо покраснела, начала поправлять корсет. Я устроился поудобнее, положив трость на колени. Далеко впереди, в первом ряду, я видел затылок Майера. Он сидел неподвижно, словно каменное изваяние.

На сцену вышли создатели фильма.