работу о Пушкине назвала «Мой Пушкин». Ни в малейшей степени ее не смущало, что ее Пушкин, по всей видимости, будет иметь очень мало общего с Пушкиным Брюсова или еще чьим-нибудь. Это было в порядке вещей.

Советский писатель ни при какой погоде не мог бы так озаглавить свою книгу. Решив написать о Пушкине или собрать в книгу в разное время написанные им на эту тему статьи, он мог представить ее читателю только под рубрикой «Наш Пушкин». Именно «наш», а отнюдь не «мой».

Очень хорошо написал об этом В. Непомнящий («Литературная газета» от 5 и 12 сентября 1990 г.).

«Слова «Наш Пушкин» стали почти термином», — точно сформулировал он.

Резкими ироническими штрихами набросав силуэт этого официально узаконенного «нашего Пушкина», Непомнящий противопоставил ему написанный щедрыми широкими мазками портрет… Чуть было не написал «своего»… Если бы своего! В том-то вся и штука, что не своего, а тоже «нашего Пушкина». Только не тогдашнего, а теперешнего.

Этот теперешний «наш Пушкин» во всем являет полярную противоположность тому, над которым Непомнящий справедливо глумится. Если тот Пушкин был убежденным революционером, другом и сподвижником декабристов, вольтерьянцем, материалистом, атеистом и, уж само собой, интернационалистом, то этот — убежденный монархист, человек глубоко религиозный, свято блюдущий христианские заповеди и превыше всего почитающий национальные святыни. Новый «наш Пушкин» оказывается, таким образом, вывернутым наизнанку старым «нашим Пушкиным». Ничего не изменилось, кроме перемены знаков: все плюсы поменялись на минусы. Или, если угодно, все минусы на плюсы (это в зависимости от того, что считать плюсом, а что минусом).

Операция эта выглядит до того простодушно-наивной и плоско-примитивной, что даже не верится: как-никак автор статьи литератор, отдавший изучению Пушкина десятки лет упорного труда. Тем не менее я ничего не преувеличиваю и не заостряю. Чтобы не быть голословным, напомню читателю основные тезисы этой статьи:

Сегодня уже непостижимо, что до самого последнего времени вопрос о Пушкине как явлении глубоко национальном, в частности как о преемнике семисотлетней допетровской культуры (я имею в виду не только мирскую, а и церковную…)» даже и не ставился в сколько-нибудь заметных масштабах.

Пушкин воплощает бытие и жизнь как дар Божий, мир — как Творение, человека — как Божье дитя…

Это полностью соответствует основной теме и духу древнерусской культуры, религиозной по сущности и назначению. Здесь и национальная историческая преемственность — через голову петровских реформ, и истинная духовная родословная Пушкина…

Есть книга, которую Пушкин дерзнул сравнить с Евангелием: это христианское сочинение, и оно называется «Об обязанностях человека»… Обязанности человека — вещь внутренняя, религиозная, они связаны с исполнением Христовых заповедей…

…Зрелый Пушкин не подвергал сомнению монархический принцип в современной ему России и понимал народную традицию религиозной сакральности царской власти.

В последнем утверждении есть, правда, стыдливая оговорка: речь идет как бы только о зрелом Пушкине, то есть о Пушкине, как бы уже раскаявшемся в республиканских заблуждениях своей юности. Но тут же выясняется, что никаких таких заблуждений у него вовсе и не было. Даже знаменитый ответ Пушкина на вопрос царя, с кем был бы он 14 декабря, окажись в этот день в Петербурге, Непомнящий цитирует и объясняет так:

«…все друзья мои были в заговоре, и я не мог бы не участвовать в нем. Одно лишь отсутствие спасло меня, за что я благодарю Бога!»

То есть непременно участвовал бы, но — по причинам исключительно этическим (дружба важнее расхождений в идеологии и политике).

Это — чтобы ни у кого, не дай Бог, не мелькнула мысль, что Пушкин хоть сколько-нибудь сочувствовал политическим идеям декабристов.

Нельзя сказать, чтобы этот новый «наш Пушкин», на скорую руку слепленный Непомнящим, был так уж нов. Если перевести все»то на простой и ясный язык родных осин, получится нечто до чрезвычайности напоминающее тот хрестоматийный образ «гимназического» Пушкина, над которым семьдесят лет назад зло издевался Александр Блок: «Пушкин — наша национальная гордость», «Пушкин обожал царя», «Люби царя и отечество», «Если не будете исповедоваться и причащаться, вызовут родителей и сбавят за поведение».

Вряд ли есть нужда в развернутом доказательстве той самоочевидной истины, что «новый» портрет Пушкина, нарисованный Непомнящим, представляет собой такое же грубое искажение реальности, как и тот, на котором Пушкин изображался пламенным революционером, без пяти минут большевиком.

О новых поколениях читателей Пушкина, выросших за годы советской власти, последние могикане старой русской культуры неизменно говорили с болью и жалостью, как о людях, которых нагло и беззастенчиво обокрали:

Я к ним… питаю больше, чем симпатию, я чувствую к ним влечение кожное и кровное. Но считаю, что они тоже «жертвы» большевизма, как и мы, только по-иному. Нашу духовную культуру опозорили, заплевали и уничтожили, нас выбросили в пустоту, где, в сущности, кроме как заканчивать и «подводить итоги» — «хоронить своих мертвецов» — вроде моей поэзии — ничего не остается. Их вырастили в обезьяннике пролетариата — с чучелой Пушкина вместо Пушкина, какого знаем мы, с чучелой России, с гнусной имитацией, суррогатом всего, что было истреблено дотла и с корнем вырвано.

Георгий Иванов. Письмо Н. Берберовой

Как же могло случиться, что человек, вознамерившийся вернуть новым поколениям русских людей настоящего Пушкина и даже довольно в этом преуспевший, кончил тем, что взамен одного чучела стал лепить другое — такой же муляж, такой же примитивный и пошлый «суррогат того, что было истреблено дотла и с корнем вырвано»?

Это тем более удивительно, что речь идет не о новичке, а о серьезном исследователе. Не знает он разве, что настоящий, реальный, живой Пушкин был совсем не таким, каким он пытается нам его представить?

Знает, конечно.

Нарисованный Непомнящим образ нового «нашего Пушкина» вышел таким упрощенным и уплощенным не из-за того, что в поле его зрения по какой-то случайности не попали те или иные — общеизвестные и не слишком известные — факты.

Дело тут не в небрежности или поверхностности взгляда, даже не в увлеченности одними фактами и невольном забвении других, а в совершенно сознательном, обдуманном нежелании считаться с теми фактами и обстоятельствами, которые ему не нужны. Не нужны же они ему по причинам, весьма для него основательным. И не только для него одного.

4

Давным-давно, лет двадцать пять назад, К.И. Чуковский задумал издать для детей пересказ некоторых библейских сюжетов. Идея эта вызвала резкое сопротивление. Выдвигались самые нелепые требования. Например, такое: чтобы ни в одной из библейских историй ни в коем случае не упоминались слова: «Бог», «Евреи», «Иерусалим»,