определенный отпечаток на его восприятие художественного текста, определенным образом это восприятие окрашивает. Предельная субъективность не только не противопоказана живому, естественному восприятию искусства, но без нее, без этой самой субъективности, такое восприятие вообще было бы невозможно.

Вскоре после появления статьи Непомнящего «Литературная газета» напечатала большую статью священника Вячеслава Резникова, написанную, как сообщено в предисловии к ней, «по мотивам его книги, оказавшей огромное влияние на тех пушкинистов, которым удалось в свое время (она писалась почти полтора десятилетия назад) ее прочесть».

Мне хочется привести здесь некоторые из рассуждений священника, взявшегося за перо, чтобы поделиться с нами своим опытом прочтения Пушкина:

…В «Капитанской дочке», в этом единственном и неповторимом произведении, мы видим удивительную вещь: невидимый Властитель становится поистине главным героем повести. Он все делает, нее определяет, и Гринев в конце концов почувствовал, увидел Его руку. Не зря же он после всех событий взялся за перо. И мы, вслед за ним прослеживая сюжетные узлы повести, всякий раз поражаемся, насколько результаты всегда были противоположны человеческим замыслам…

Гринев, по-видимому, и написал свои записки с целью, чтобы всякий человек, прочитав их в трудных жизненных обстоятельствах, ободрился; чтобы вспомнил, что человек — не песчинка, что над каждым из нас непрерывно бодрствует Тот, для Которого нет случайностей, Кто все доброе в нас поддержит, все неразумное поправит, от всякого зла защитит и без Чьей воли ни один волос не упадет с нашей головы…

Не могу сказать, чтобы такое прочтение «Капитанской дочки» было мне близко. Но оно ни в малейшей степени не кажется мне чужеродным пушкинскому мировосприятию, искусственно ему навязанным.

Вот, скажем, для Марины Цветаевой самым главным в этой пушкинской повести был Вожатый, Пугачев. От него шла на нее могучая, все ее существо заворожившая чара.

Для Фазиля Искандера таким центром повести, ее «фокусом», вобравшим в себя всю ее притягательную силу, оказался… Савельич. Потому что в нем, как он говорит, «была преданность. Величайшее чувство, красоту которого Пушкин столько раз воспевал в стихах. Ненасытный, видно, голодал по этому чувству…».

А для меня центром повести всегда был Гринев, который даже под страхом виселицы не смог поцеловать жилистую руку Пугачева. И Маша, которая говорит про Швабрина: «…но как подумаю, что надобно будет под венцом при всех с ним поцеловаться… Ни за что! ни за какие благополучия!»

Но, несмотря на это различие восприятий, я с готовностью принимаю и прочтение Искандера, и прочтение Цветаевой. Потому что все, о чем они говорят, действительно есть у Пушкина. Просто они это вытащили, выявили, укрупнили, пропустив через увеличительную призму своего субъективного восприятия.

И то, что увидал в «Капитанской дочке», благодаря своему религиозному миросозерцанию, священник Вячеслав Резников, в этой повести Пушкина тоже есть. То, что этот открывшийся ему «глубинный» смысл «Капитанской дочки» (а на самом деле — один из множества смыслов, которые можно из нее извлечь) он не высосал из пальца, не навязал Пушкину искусственно, подтверждает пушкинская повесть «Метель», где та же мысль выражена с наглядностью и очевидностью притчи.

Пример этот показывает, что не только крайняя субъективность восприятия, но даже его «идеологизированность» может не мешать (и даже способствовать) адекватному пониманию художественного текста. Но — лишь в том случае, если читатель (а тем более интерпретатор) не стремится подогнать интерпретируемое им художественное явление под свою идеологию или каким-либо иным способом не пытается поставить его на службу исповедуемой им идеологии. А Солженицын, как мы видели, поступает именно таким образом. Как и подобает истинному идеологу, он использует Пушкина в своих идеологических целях — совершенно так же, как некогда Ленин попытался использовать Л.Н. Толстого — в своих.

Полемизируя с книгой Андрея Синявского «Прогулки с Пушкиным» (жанр которой он определяет замечательным, специально для этого случая изобретенным словом «червогрыз»), а заодно и со всеми советскими интерпретаторами пушкинского творчества, Александр Исаевич разворачивает перед читателем целый фейерверк цитат, долженствующих показать нам утаенного от советского читателя, истинного Пушкина:

Мы постепенно вступаем в объем, не изъеденный ходами критиков. Мы оглядели, они в Пушкине изрыли, — но еще остается: от чего уклонились, а без этого и картины нет.

С какой уверенностью и знанием возражает Пушкин Чаадаеву:

«Что касается нашего исторического ничтожества, я положительно не могу с вами согласиться… (следует беглый обзор событии). Разве вы не находили чего-то величественного в настоящем положении России?.. Клянусь вам честью, что ни за что на свете я не захотел бы переменить отечество, ни иметь другой истории, как историю наших предков, такую, как нам Бог ее послал».

Или в очерке о Радищеве:

«Умствования его пошлы и не оживлены слогом… охотнее излагает, нежели опровергает доводы чистого атеизма… думал подражать Вольтеру, потому что он вечно кому-нибудь да подражал… Истинный представитель полупросвещения».

И о «Путешествии» его, в тих святцах российской ревдемократии: «…Сатирическое воззвание к возмущению… Варварский слог… Бранчливые и напыщенные выражения… с примесью пошлого и преступного пустословия… желчью напитанное перо… Мы никогда не почитали Радищева великим человеком. Поступок его всегда казался нам преступлением, ничем не извиняемым, а «Путешествие в Москву» весьма посредственной книгой…»

А еще о Соединенных Штатах, 150 лет назад:

»С изумлением увидели демократию в ее отвратительном цинизме, в ее жестоких предрассудках, в ее нестерпимом тиранстве. Все благородное, бескорыстное, все возвышающее душу человеческую — подавленное неумолимым эгоизмом и страстию к довольству…»

Александр Солженицын. «…Колеблет твой треножник»

Что тут можно сказать?

Во-первых, не такой уж он утаенный — этот предъявленный нам «новый» Пушкин.

Слова Пушкина о том, что он ни за что не хотел бы переменить отечество (к ним мы еще вернемся), навязли в зубах, до того часто их цитировали. А что касается его инвективы американской демократии, так она затрепана еще того больше. Редкая политическая статья времен «холодной войны» обходилась без этой знаменитой цитаты, в которой Пушкин еще полтораста лет назад якобы разглядел зловещий лик американского империализма. (Ново у Солженицына только то, что у него цитата эта призвана подтвердить обоснованность неприязни Пушкина не к империализму, а к демократии, которую — вот, оказывается — и сам Пушкин не больно жаловал.)

Это к вопросу о том, так ли он уж был нам неведом, этот «не изъеденный ходами критиков» Пушкин.

Л теперь — о том, в какой мере этого отобранного и предъявленного нам Солженицыным Пушкина можно считать истинным.

Когда-то, давным-давно, поэт Михаил Львовский сочинил душераздирающий «Монолог цитаты» — язвительную сатиру, разоблачающую хорошо