Я сам разделяю себя самого. Но не два я, один я, и один я в свободном выборе раздвоен: я и анти-я. Но тогда три я: я, анти-я и один я, в котором два я. Что же, если не два я, то три я? Но если не три я, то я – не один я. Если я – один я, то один я противополагаю себе раздвоенное я: я и анти-я; это уже второе противоположение, второй свободный выбор, и я – дважды два я: во-первых, я и анти-я, во-вторых, один я, противополагающий себе я и анти-я. Но и эти три я – один я. Тогда не четыре ли я? Один я, противополагающий себе одно я, противополагающее себе я и анти-я. Это уже объективирование самого противоположения; противоположение и объективирование чередуются. В противоположении я разделяюсь, в объективировании объединяю себя разделенного; но в пустоте объективирования; тогда снова противополагаю себе объективирование. Так, противополагая себе себя же, объективируя себя самого опустошаюсь, пока не теряю себя в мерзости запустения, в геенне огненной.

Тогда снова спрашиваю: кто увидел? кому стало страшно? кому открылось страшное? кто понял? кто я?

Когда я неожиданно взглянул на себя в зеркало, мне стало страшно; на меня смотрел пустой, невидящий, чужой взгляд, Мне стало еще страшнее, когда я понял, что этот пустой, невидящий, чужой взгляд – мой взгляд. Я буду различать явление и являющееся. Явление было телесное: лицо, глаза, взгляд. Но взгляд – уже не только телесное: взгляд что-то говорил. Что? Я еще не понимал, что он говорит, – он был пустой и невидящий, но пустота и невидение – это уже не телесное. И всё же это было только явлением: я непосредственно видел взгляд, и мне стало страшно еще до рефлексии, рассуждения и понимания. Страшное было амбивалентно: во-первых, оно было непосредственно страшным, во-вторых, страшное было знаком страшного, скрытого за непосредственностью страшного, знак – непосредственно страшное – открыл мне само страшное, за явлением я увидел являющееся: пустой, невидящий, чужой взгляд – мой взгляд. Мой взгляд был передо мною, мой взгляд смотрел на меня и не видел меня – я смотрел на себя и не видел себя. Я смотрел на себя, смотрел на свой пустой, невидящий, чужой взгляд, мой взгляд смотрел на меня, и я увидел свое невидение. Что это значит? Можно ли видеть невидение? Можно ли видеть свое невидение?

В зеркале я увидел свой взгляд: взгляд на себя, взгляд на свой взгляд, Этот взгляд я видел непосредственно, телесным зрением. Но не только телесным, потому что взгляд говорил; говорил, что он слепой, невидящий взгляд. Когда я понял, что слепой, невидящий взгляд – мой взгляд, я увидел его уже иначе, потому мне и стало еще страшнее. Я увидел само невидение, свое невидение уже не телесным, а умным зрением; я увидел за явлением являющееся.

Было некоторое явление; лицо, глаза, взгляд, «мне страшно». Это было непосредственным, до рефлексии; глаза – телесное, взгляд – телесное, но не только телесное: взгляд говорил, он был как бы двусторонним: телесным и говорящим. «Мне страшно» – это уже нетелесное. Почему мне стало страшно? Старик, которого я увидел в зеркале, не угрожал моему физическому существованию. Я увидел в его взгляде величайшую угрозу для моего ноуменального существования.

«Мне страшно» было тоже двусторонним, но не так, как взгляд. Взгляд одновременно и телесный и говорящий. «Мне страшно», во-первых, непосредственно страшно, просто страх: страх взгляда, страх опустошенности, страх перед взглядом, который смотрел и не видел. Во-вторых, «мне страшно» было знаком страшного, скрытого за непосредственностью страшного. Что скрыто за ним, я еще не знал. Я узнал, когда понял, что чужой невидящий взгляд – мой взгляд, что величайшая угроза для моего ноуменального существования – я сам, что угроза – глубоко во мне и, может, даже за мной.

Мгновенное понимание открыло мне за явлением являющееся, осветило мне меня самого; оно было внезапным и мгновенным, как блеск молнии ночью. Знание объективирует и отделяет знающего от того, что он знает. Понимание не объективирует и не отделяет, скорее соединяет: видимое с невидимым, телесное с нетелесным, явление с являющимся; какое-то нетелесное прикосновение к телесному, некоторая фиксация, телесно-нетелесная фиксация моего взгляда, потому что взгляд был и телесным и нетелесным – говорящим, и понимание соединило взгляд, страшное взгляда, со мною самим, с моим ноуменальным существованием. В отличие от внешнего объективирующего и разделяющего субъект-объектного знания понимание – внутреннее, самое глубокое внутреннее. И всё же оно пришло ко мне извне: как молния с неба. Да и мог ли я сам понять, когда я сам объективирую и теряю себя в мерзости запустения, в геенне огненной.

Понимание пришло не от меня: оно внезапно блеснуло, осветило меня, открыло являющееся за явлением, и я увидел свое невидение. У меня еще не было знания моего невидения. Знание пришло позже, когда я думал о том, что увидел, записывал то, что думал, и то, что увидел. Также я не могу сказать, что я узнал свое невидение, когда увидел его. Наоборот, когда я узнал, что невидящий взгляд – мой взгляд, я увидел свое невидение. Узнавание, или, правильнее сказать, узнание, было мгновенным актом, а видение моего невидения – моим новым состоянием, может быть, содержанием мгновенного акта узнания, вышедшим за пределы мгновения. Мгновенное узнание и было мгновенным пониманием, оно пришло не от меня: пришло и сразу ушло, а видение невидения осталось – возникло в мгновенном узнании и осталось. Поэтому я не могу отожествить видение моего невидения ни с знанием, ни с узнанием, ни с пониманием.

Может быть, я допустил некоторую неточность, сказав, что узнание и понимание одно и то же. Они одно и то же и не одно и то же: когда я узнал себя в невидящем взгляде, я понял, что этот взгляд – мой взгляд; когда я понял, что взгляд, смотревший на меня и не видевший, – мой взгляд, я узнал в нем себя. Такое между ними отношение: узнание и понимание – два одновременных, вернее, одномгновенных момента некоторого нетелесного прикосновения к телесному, оно пришло не от меня, внезапно открылось мне и открыло мне меня самого.

Неудивительно, что я узнал себя в зеркале, во всяком случае, не более удивительно, чем всякое узнавание. Скорее удивительно, что я сразу не узнал себя в зеркале. Но тогда удивительно и последующее узнавание – узнание пустого чужого взгляда как своего; поэтому я и говорю, что узнание пришло не от меня, а извне: