ничего не постигал за Ним» (Еккл. 7:14). Пока человек в сокрушении духа не дойдет до полного сомнения, полного непонимания и незнания – мудрого незнания, он не поймет и Божественного безумия. В Божественном безумии мы не знаем, а непосредственно видим, как ограниченны и ничтожны все человеческие мерки и эталоны добра, любви, справедливости. В Божественном безумии псалмист, перед этим сомневавшийся в Божественной справедливости, говорит: «Когда кипело сердце мое и терзалась внутренность моя, я был невежда, не разумел, скотом был я перед Тобою. Но я всегда при Тебе, Ты держишь меня за правую руку. Советом Твоим Ты водишь меня и в славу восприимешь меня. Что мне на небе, что на земле, когда Ты со мною. Томится плоть моя и сердце мое, но твердыня сердца моего и часть моя – Бог навек» (Пс. 72:21–26). К безумному Божьему неприменимы человеческие мерки: святость и грех, добро и зло, радость и страдание, радостное и страшное в пределе совпадают, и один полюс жизни уничтожает другой: святость убивает грех. Это Божественное mуstеrium trеmеndum: «как страшны дела Твои!.. 〈…〉 Придите и созерцайте дела Бога, страшного в делах Своих над сынами человеческими» (Пс. 65:3, 5). «Ты страшен и кто устоит пред лицем Твоим во время гнева Твоего?» (Пс. 75:8) «Я, только Я знаю намерения Мои, которые насчет вас имею, говорит Господь, намерения ко благу, а не на зло вам, чтобы дать вам будущность и надежду. И воззовете ко Мне, и пойдете, и помолитесь Мне, и Я услышу вас» (Иер. 29:11–12).

Обвинять в чем-либо Бога, искать Его вину просто бессмысленно, потому что Бог, как Творец и виновник (саusа) всего, вне понятия вины (culpa). Вина, грех – антропологические понятия, причем понятия только теоцентрической антропологии, и имеют смысл только для человека, и только если есть Бог: если бы не было Бога, не было бы и понятий вины и греха. Это снова Божественное безумие: если есть Провидение, Бог, руководящий мною, всё устраивающий, без воли Которого и волос не упадет с головы моей, то я свободен, виновен, грешен и отвечаю за свой грех. Если нет Бога и я сам устраиваю свои дела, то нет у меня ни свободы, ни вины, ни греха. Высочайшая, подаренная человеку Богом привилегия – вина: быть виноватым за свое абсолютное несоответствие Божественному дару, просто: быть виноватым; нести вину без вины – вот что отличает человека от всей остальной твари. Моя вина – мое экзистенциальное противоречие, моя реальность в грехе: сотворенность, то есть конечность, и одновременно сотворенность по образу и подобию Божьему, то есть бесконечность, мое безумие, одновременно и бесовское, и Божественное. В этом безумии, в своей вине, в вине без вины, в видении своего невидения я нахожу свою ноуменальную сущность, мое призвание и предназначение: Я вас избрал, итак, будьте святы, как и Я свят, говорит Господь.

3

Я смотрел на себя, на пустой невидящий взгляд и увидел свое невидение, Кто увидел? я; кто же другой. Но не я как рефлекс утерянной невинности: невинность еще не имеет лица, взгляда, она еще слепа; но и не я сам: я сам уже слеп, потерял взгляд, лицо, получив взамен лживую личину. Кто же я, увидевший свое невидение?

Апостол Павел говорит: «знание надмевает, а любовь назидает. Кто думает, что он знает что-нибудь, тот еще ничего не знает так, как должно знать. Но кто любит Бога, тот познан Им» (1 Кор. 8:1–3). (1)

«Теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан (Богом. – Я. Д.)» (1 Кор. 13:12). (2)

«Ныне же, познав Бога, или правильнее: быв познаны Богом, для чего возвращаетесь снова к немощным и бедным вещественным началам и хотите еще снова поработить себя им?» (Гал. 4:9). (3)

Апостол Павел различает здесь три знания: во-первых, мнимое и ложное знание, порабощающее нас «немощным и бедным вещественным началам». Это знание не такое, «как должно знать», оно надмевает, при этом человек думает, что знает что-нибудь, но это знание обманывает его (1). Это знание – мудрость века сего, «мудрость мира сего», которое Бог обратил в безумие (1 Кор. 1:20). Во-вторых, знание «как должно знать» (2). Это знание возможно только для того, кто любит Бога (1), «любовь назидает» – учит этому знанию. Но сейчас, пока «я не вижу лицом к лицу, а как бы через тусклое стекло〉 (1 Кор. 13:12), это знание возможно только отчасти. Но и это, пока частичное, познание уже сейчас освобождает меня от рабства «немощным и бедным вещественным началам» (3). Что же это за знание? Оно заключено в познании меня Богом: «ныне же, познав Бога, или правильнее: быв познаны Богом…» (3), это знание – часть Божественного знания – познания меня Богом. Божественное познание – третье знание; истинное человеческое знание заключено как часть в познании меня Богом. Поэтому:

во-первых, истинное познание невозможно без любви к Богу. На современном языке: истинное познание: а) не только теоретическое, абстрактное, но теоретически-практическое, экзистенциальное; б) теоцентрично, а не антропоцентрично.

Во-вторых, познать Бога равносильно тому, чтобы быть познанным Богом:

а) мое знание не от меня, а от Бога и только часть Его бесконечного знания (1 Кор. 13:12);

б) что я знаю, что я могу знать о Боге? Только то (причем пока отчасти), что Бог знает обо мне. В это знание Бога обо мне входит и Его отношение ко мне, и Его намерения относительно меня, как об этом говорят и апостол Павел, и Евангелия, и Старый Завет.

И в Старом и в Новом Завете, в отличие от священных книг других религий, о природе Бога Самого по Себе ничего не сказано. Библия начинает свой рассказ с творения мира из ничто. Творение из ничто – бесконечная сила и мощь Бога, Его всемогущество. Н и ч т о полагает предел всем праздным вопросам о природе Бога Самого по Себе. О Боге мы знаем только то, что Он открывает нам о Себе, во-первых, в Старом Завете: через Моисея, пророков, псалмистов, во-вторых, в Новом – в Слове, ставшем плотью. Он открывает нам Свое отношение к нам и в этом отношении к нам – нас самих: в Его самооткровении мне он открывает мне меня самого, моего «сокровенного сердца человека». Это основное отличие и иудейства, и христианства от остальных религий. Конечно, и языческие религии до некоторой степени открывали человеку его сокровенного сердца человека. Без этого нет вообще религии, и без этого человек не может молиться. Но в языческих религиях откровение природы человека затемнено мифологическими или гностическими фантазиями о природе Бога Самого по Себе, а этого мы не можем знать, во всяком случае