свойство подменять друг друга под давлением рефлексивного контроля в реальном времени. Когда это происходит, «свободно плавающие» обоснования, вслепую высеченные предшествующей конкуренцией, могут дополняться или даже заменяться репрезентированными обоснованиями — обоснованиями, которые не просто укоренены в индивидуальном сознании, в схемах, планах и беседах, но активно используются: обсуждаются, осмысливаются, согласовываются. Люди, таким образом, становятся сознательными попечителями своих мемов; они уже не принимают их выживание как должное — подобно тому, как мы принимаем как должное свой язык, — но берут на себя миссию взращивать, защищать, укреплять и распространять Слово.2

Почему люди хотят быть попечителями своих религий? Это очевидно, не так ли? Они верят, что это путь к нравственной, добродетельной жизни, и они искренне хотят быть хорошими. Правы ли они? Обратите внимание, что это не вопрос о том, повысили ли религии биологическую приспособленность человека. Биологическая приспособленность и моральная ценность — совершенно разные вещи. Я откладывал вопрос о приспособленности до тех пор, пока мы не увидим, что, хотя это хороший, эмпирический вопрос, на который нам следует попытаться ответить, ответ на него все же оставит полностью открытым вопрос о том, должны ли мы быть попечителями религии. Утвердив это положение, давайте наконец рассмотрим — но не ответим на него — вопрос о том, принесли ли в конечном счете народные религии и организованные религии, в которые они превратились, пользу в плане приспособленности тем, кто их практикует. Этот вопрос веками занимал антропологов и других исследователей, часто потому, что они путали его с вопросом о конечной (моральной) ценности религии, и у нас нет недостатка в знакомых гипотезах для изучения, как только мы расчистим почву. Две из наиболее правдоподобных получат более подробное рассмотрение в последующих главах, поэтому пока я просто упомяну их. Данбар (2004) хорошо резюмирует одну из них:

Наверняка не случайно, что почти каждая религия обещает своим приверженцам, что они — и только они — являются «избранниками божьими», которым гарантировано спасение несмотря ни на что, и уверяет, что всемогущий (или какую бы форму ни принимали боги) поможет им преодолеть текущие трудности, если будут совершены правильные ритуалы и молитвы. Это, несомненно, приносит глубокое чувство утешения во времена невзгод. [с. 191]

Обратите внимание, что утешение само по себе не повышало бы приспособленность, если бы оно также не давало (как это почти наверняка происходит) практических преимуществ в виде решимости и уверенности — как при принятии решений, так и в действиях. Да пребудет с тобой Сила! Когда вы сталкиваетесь с часто пугающей неопределенностью опасного мира, вера в то, что кто-то присматривает за вами, вполне может оказаться решающим фактором для поднятия боевого духа, способным превратить людей, которые в противном случае были бы парализованы страхом и нерешительностью, в стойких субъектов действия. Это гипотеза об индивидуальной эффективности во времена невзгод, и она может быть верной — а может и не быть.

Совершенно иная гипотеза состоит в том, что участие в религии (например, в мучительных обрядах инициации) создает или укрепляет узы доверия, которые позволяют группам людей действовать сообща гораздо более эффективно. Версии этой гипотезы групповой приспособленности выдвигались Буайе, Буркертом, Уилсоном и многими другими. Это может быть правдой, а может и не быть — на самом деле, обе гипотезы могут оказаться верными, и нам следует попытаться подтвердить или опровергнуть их обе, хотя бы ради того света, который они прольют — и не более того — на вопрос о моральной ценности религии.

2 Муравейник и корпорация

Религии существуют прежде всего для того, чтобы люди могли вместе достичь того, чего они не могут достичь в одиночку. — Дэвид Слоун Уилсон, «Кафедральный собор Дарвина»

Но в чем же выгоды; почему люди вообще хотят религии? Они хотят ее потому, что религия — единственный правдоподобный источник определенных наград, спрос на которые всеобщ и неиссякаем.

— Родни Старк и Роджер Финке, «Деяния веры»

Почему люди объединяются в группы? Потому что хотят этого — но почему они этого хотят? По многим причинам, включая самые очевидные: ради взаимной защиты и экономической безопасности, для повышения эффективности сбора ресурсов и других необходимых видов деятельности, для реализации масштабных проектов, которые в противном случае были бы невозможны. Но очевидная полезность таких групповых соглашений сама по себе не объясняет, как они вообще возникли, поскольку здесь необходимо преодолеть барьеры в виде взаимного страха и враждебности, а также вечно маячащей перспективы оппортунистического отступничества или предательства. Наша неспособность достичь поистине глобального сотрудничества, несмотря на убедительные аргументы, демонстрирующие связанные с этим выгоды, и несмотря на множество провалившихся кампаний, направленных на создание способствующих этому институтов, показывает, что то ограниченное сотрудничество и лояльность, которыми мы все же располагаем, — редкое достижение. Нам каким-то образом удалось в известной степени цивилизовать себя такими способами, которые, насколько мы можем судить, ни один другой вид даже не пытался освоить. Другие виды часто образуют скопления, собираясь в стада, стаи или косяки, и понятно, почему такие группировки, когда они возникают, адаптивны. Но мы, к примеру, не являемся пасущимися животными, а среди добывающих пищу (и охотящихся) человекообразных обезьян, наших ближайших родственников в животном мире, самые крупные стабильные группы обычно ограничиваются близкими родственниками — большими семьями, куда чужаков принимают только после борьбы и проверки. (У шимпанзе пришельцами всегда оказываются самки, мигрирующие из своих родных групп в поисках партнеров; любой самец, попытавшийся примкнуть к другой группе, был бы немедленно убит.) Нет никакой загадки в том, почему у нас, как и у других обезьян, в ходе эволюции выработалась тяга к обществу себе подобных, но этот инстинкт стадности имеет свои пределы.

Замечательно, что мы научились чувствовать себя комфортно в обществе незнакомцев, как выражается Сибрайт (Seabright, 2004), и неизменно убедительная идея о религии заключается в том, что она служит укреплению именно такой групповой сплоченности, превращая в противном случае беспомощные популяции не связанных родством и взаимно подозрительных людей в тесно сплоченные семьи или даже в высокоэффективные суперорганизмы, подобные муравейникам или пчелиным ульям. Впечатляющая солидарность, достигаемая многими религиозными организациями, не вызывает сомнений, но может ли это объяснить возникновение и непрерывное существование религий? Многие думали именно так, но как конкретно это могло бы работать? Теоретики всех направлений согласны с тем, что исследования и разработки, необходимые для создания и поддержания такой системы, должны быть каким-то образом осуществлены, и на первый взгляд кажется, что выбирать приходится всего из двух путей: пути муравейника и пути корпорации. Естественный отбор формировал устройство муравьев на протяжении