или истолкованных. Когда происходят подобные ложные истолкования, возникают трудности с тем, как описывать ситуацию. Предположим, вы месяцами втайне совершали для меня добрые дела. Если я «благодарю свою счастливую звезду», когда на самом деле благодарить следовало бы вас, было бы искажением реальности сказать, будто я верю в вас и благодарен вам. Возможно, я глупец, раз говорю в сердце своем, что благодарить должен лишь свои счастливые звезды — иными словами, утверждая, будто благодарить некого, — но я действительно в это верю; в данном случае нет никакого интенционального объекта, который можно было бы отождествить с вами.

Предположим вместо этого, что я был убежден, будто у меня действительно есть тайный помощник, но это не вы, а Кэмерон Диас. Когда я строчил ей благодарственные записки, с нежностью думал о ней и восхищался ее щедростью по отношению ко мне, было бы явным введением в заблуждение утверждать, что вы были объектом моей признательности, пусть даже на самом деле именно вы совершали те поступки, за которые я так благодарен. А затем предположим, что я постепенно начал подозревать собственное неведение и ошибку и со временем пришел к правильному пониманию того, что истинным адресатом моей благодарности являетесь именно вы. Разве не странно прозвучало бы с моей стороны такое заявление: «Теперь я понимаю: вы — Кэмерон Диас!»? Это действительно было бы странно; более того, это было бы ложью — если только за прошедшее время не случилось чего-то еще. Предположим, мои знакомые настолько привыкли к моим славословиям в адрес Кэмерон Диас и ее щедрых даров, что это имя — и для них, и для меня — стало обозначать того, кто бы это ни был, кто стоял за моей радостью. В таком случае эти слоги утратили бы свое первоначальное употребление или значение. Слоги «Кэмерон Диас», якобы служившие именем собственным реального человека, постепенно и незаметно превратились бы в своего рода универсальное отсылочное выражение, «имя» кого угодно (или чего угодно), кто (или что) отвечает за... за то, за что я благодарен. Но тогда, если бы это выражение действительно обрело столь неопределенный характер, то, благодаря «свои счастливые звезды», я благодарил бы ровно то же самое, что и благодаря «Кэмерон Диас», — и вы действительно оказались бы моей Кэмерон Диас. Утренняя звезда оказывается Вечерней звездой. (Вот как можно превратить атеиста в теиста, просто жонглируя словами: если бы «Бог» был всего лишь именем чего бы то ни было, что создало всех тварей, больших и малых, тогда Бог мог бы оказаться процессом эволюции путем естественного отбора.)

Эту двусмысленность эксплуатируют с тех самых пор, как псалмопевец спел о безумце. Безумец не понимает, о чем говорит, когда произносит в сердце своем: «Нет Бога», — а значит, он пребывает в таком же невежестве, как и тот, кто полагает, будто Шекспир на самом деле не писал «Гамлета». (Кто-то ведь его написал; если Шекспир по определению является автором «Гамлета», то, возможно, Марло и был Шекспиром и т. д.) Когда люди пишут книги об «истории Бога» (недавние примеры — Армстронг, 1993; Старк, 2001; Дебре, 2004), они, разумеется, на самом деле пишут об истории понятия Бога, прослеживая сквозь века моду на те или иные воззрения и споры о Боге как об интенциональном объекте. Подобный исторический обзор может быть нейтральным в двух отношениях: он может быть нейтральным касательно того, какое представление о Боге является верным (Шекспир ли написал «Гамлета» или Марло написал «Гамлета»?), и нейтральным касательно того, идет ли во всем этом исследовании речь о фактах или о вымысле (являемся ли мы «Нерегулярными частями с Бейкер-стрит» или же пытаемся установить личность настоящего убийцы?). Родни Старк открывает свой труд «Единый истинный Бог: исторические последствия монотеизма» пассажем, в котором выставляется напоказ эта двусмысленность:

Все великие монотеистические религии утверждают, что их Бог действует через историю, и я планирую показать, что, по крайней мере с социологической точки зрения, они совершенно правы: огромная часть истории — как триумфы, так и катастрофы — вершилась во имя Единого Истинного Бога. Что может быть очевиднее? [2001, с. 1]

Сам заголовок его книги указывает на то, что он не нейтрален — Единый истинный Бог, — однако вся книга написана с «социологических» позиций, а это означает, что речь в ней идет не о Боге, а об интенциональных объектах, которые и производят все эти политические и психологические расколы: о Боге католиков, Боге иудеев, возможно, о Боге подростков, живущих в Шотландии. Действительно очевидно, что Бог как интенциональный объект сыграл мощную роль, но это ничего не говорит о том, существует ли Бог на самом деле, и со стороны Старка лукавством будет прятаться за этой двусмысленностью. В конце концов, история разногласий не была сплошь безобидным развлечением вроде соперничества «Нерегулярных частей с Бейкер-стрит» и клуба поклонников Перри Мейсона. Люди умирали за свои теории. Старк, возможно, и нейтрален, а вот комик Рич Джени — нет; с его точки зрения, религиозные войны жалки: «Вы, по сути, убиваете друг друга, чтобы выяснить, у кого воображаемый друг лучше». Каково мнение Старка на этот счет? И каково ваше? Может быть, сражаться за понятие — это нормально или даже обязательно, независимо от того, отсылает ли оно к чему-то реальному? В конце концов, можно добавить, разве эта борьба в ходе гонки вооружений по взаимному прославлению не принесла нам богатейшие плоды в виде великого искусства и литературы?

Я нахожу, что некоторые люди, считающие себя верующими, на самом деле верят всего лишь в понятие Бога. Я и сам верю, что это понятие существует, — как говорит Старк, что может быть очевиднее? Более того, эти люди полагают, что за данное понятие стоит бороться. Заметьте, что они не верят в веру в Бога! Они слишком для этого искушены; они подобны «Нерегулярным частям с Бейкер-стрит», которые верят не в веру в Шерлока Холмса, а просто в изучение и превознесение канона о нем. Они действительно считают свое представление о Боге настолько превосходящим иные представления, что им надлежит посвятить себя несению Слова. Но они не верят в Бога в сильном смысле слова.

По определению, казалось бы, теисты верят в Бога. (В конце концов, атеизм — это отрицание теизма.) Однако мало надежды провести эффективное исследование вопроса о существовании Бога, когда находятся называющие себя теистами люди, которые «полагают, что создание удовлетворительной теистической этики требует отказа от представления о Боге как о некоей сверхъестественной сущности» (Эллис, 2004). Если Бог