Екатерина Мордвинцева
Успокоительный сбор. Душица для деспота
Пролог
Говорят, за всё в этом мире нужно платить. Но я не знала, что моя цена окажется такой низкой — и такой опьяняющей.
Первое, что я осознаю — это запах. Не тот, к которому привыкли мои ноздри за последние три года брака: перегар, дешёвый табак, сырость съёмных квартир и остывшая злоба. Нет. Этот запах другой. Дорогой. Древесина, какой-то цитрус, может быть, бергамот, и — неуловимо — мужской одеколон, который остаётся на подушке после того, кто уже ушёл.
Я не открываю глаза. Боюсь.
Потому что моя память — предательница — подкидывает обрывки вчерашнего вечера. Слишком яркие. Слишком постыдные. Слишком желанные.
Шёпот у виска. «Ты дрожишь. Перестань. Я не причиню тебе боли, если ты сама не попросишь».
Прикосновение к запястью. Пальцы — горячие, мозолистые, опасные — ведут по вене, как по струне.
Поцелуй в уголок губ. Требовательный. Голодный. Такой, от которого внутри всё переворачивается, а разум выключается, оставляя одно только тело — предательское, уставшее, соскучившееся по тому, чтобы его трогали не для того, чтобы ударить.
Я резко открываю глаза.
Потолок. Высокий. Белый. Легкая люстра из матового стекла. Не наш облезлый подвесной потолок в хрущёвке, где желтое пятно от протечки расползается как позорное пятно. Не запах кошачьей мочи от соседей снизу.
Это не мой дом.
Я сажусь. Простыня соскальзывает, и я смотрю на себя — на ночную сорочку из шёлка цвета слоновой кости. На мне нет ни царапины. Ни синяка. Ни следа вчерашней пощёчины от Дениса за то, что я «не так» подала ужин.
Шёлк. На мне. Шёлк.
В моей прежней жизни даже колготки были с затяжками, потому что Денис считал, что «бабе много не надо».
Оглядываюсь. Комната — огромная. Метров тридцать, не меньше. Высокие окна от пола до потолка, за ними — зелень. Сад. Настоящий сад, не чахлые тополя под окном. Мебель тёмного дерева, тяжёлая, добротная, без намёка на безвкусицу. Туалетный столик с резными ножками. На нём — пузырьки с духами, расчёска из черепахового панциря, книга (Фаулз, «Коллекционер»).
Чья-то спальня. Чья-то чужая, дорогая, пахнущая деньгами и властью спальня.
И я в ней. В шёлковой сорочке. С живым, небитым телом.
Поворачиваю голову на подушку — и чувствую, как что-то кольнуло щёку.
Веточка.
Сухая, хрупкая, с мелкими серо-зелёными листочками. Душица. Я узнала бы её среди тысячи — бабушка сушила такие пучки на чердаке, а потом добавляла в чай, говорила: «Это от всех болезней, Иришка. И от телесных, и от душевных».
На тумбочке — записка.
Бумага плотная, с золотым тиснением, как у приглашений на свадьбу, на которые я когда-то работала дизайнером. Почерк мужской, резкий, с нажимом, будто буквы вырезали ножом:
«Ты свободна. Но останься»
Ни подписи. Ни угроз. Ни обещаний.
Я сжимаю веточку в кулаке, и сухие листья крошатся в ладони, оставляя пряный, горьковатый запах. Запах детства. Запах безопасности, которую я потеряла так давно, что уже и не помню, какой она была.
И память прорывает плотину.
* * *
Всё началось не с треска выбитой двери и не с мордобоя. Всё началось с квитанции.
Обычной квитанции об оплате интернета, которую я нашла в кармане джинсов Дениса, когда загружала стирку.
Знаете, есть такой момент в отношениях с алкоголиком, когда ты перестаёшь искать в его вещах чужие трусы или губную помаду. Ты ищешь бумажки. Всегда бумажки. Потому что бумажки не врут: они расскажут, сколько он проиграл вчера в подвальной казинохе, сколько занял у «надёжных людей», сколько задолжал за героин, которого, клянётся, «в последний раз, Ира, честно, это просто усталость, надо расслабиться».
Денис клялся часто. И красиво. У него был талант — врать с выражением истинного страдания на лице, так что я верила ему целых три года.
Три года. Я могла бы окончить курсы переквалификации, найти нормальную работу, сбежать в другой город, сменить фамилию, начать жизнь заново. Но я не сделала ни-че-го.
Потому что в каждом его «прости» была надежда. Потому что я помнила того Дениса, с которым познакомилась на четвёртом курсе архитектурного. Он носил меня на руках по ночной набережной, обещал, что мы откроем своё бюро, рисовал эскизы нашего будущего дома на салфетках в кофейнях. Он был весёлым. Живым. Любящим.
А потом его уволили. А потом умерла мама. А потом он нашёл «лёгкий способ снять стресс».
И я осталась. Потому что клялась у алтаря «в горе и в радости». Потому что мама говорила: «Терпи, дочка, баба должна быть терпеливой». Потому что боялась, что если уйду, то подтвержу все его слова: «Ты ни на что не годна, Ирка, кто тебя такую возьмёт?».
Он бил меня ровно семь раз. Я считала. Семь раз, когда кулак летел в лицо, а не в стену. Семь раз, когда я накладывала тональный крем на синяк и улыбалась кассирше в супермаркете. Семь раз, когда я говорила себе: «Завтра уйду».
Но не уходила. Куда? Родителей нет. Подруг не осталось — они отвернулись, устав от моих жалоб и моей же нерешительности. Денег нет — Денис выгребал всё до копейки, даже мелочь из моей копилки, которую я хранила со школы. Работы нет — после увольнения из бюро (я прогуливала из-за его запоев) меня никуда не брали без опыта.
Замкнутый круг. Клетка. Ад, выкрашенный в цвета бытовой серости.
И в этот ад постучались.
Это было во вторник. Денис ушёл с утра — «по делам», то есть в очередной притон. Я осталась в нашей однокомнатной конуре, перебирала старые эскизы, плакала в подушку и заклеивала трещину на кружке, которую подарила мне бабушка. На кружке был нарисован пучок душицы и надпись: «Будь сильной».
Я клеила трещину уже в четвёртый раз.
В дверь постучали. Не позвонили — именно постучали, тяжело, размеренно, как в гробовую доску.
Я не открыла. У нас часто стучали: соседи по поводу потопа, коллекторы с угрозами, пьяные дружки Дениса, которые путали квартиры.
Постучали снова. Громче.
— Открывай, красавица. Разговор есть.
Голос — низкий, равнодушный. Не пьяный. Не злой. Страшный именно своей обыденностью, будто человек каждый день ломает чужие двери и привык, что их открывают.
Я подошла. Замерла перед дверью, глядя в глазок.
В коридоре стояли двое. Огромные. Стриженые. В чёрных куртках без опознавательных знаков. У одного на скуле
