Екатерина Мордвинцева
Успокоительный сбор. Валерианка для танка
Пролог
Я не должна была здесь быть.
Эта мысль приходит слишком поздно, когда дворы уже сомкнулись надо мной, как челюсти старого капкана. Впрочем, капкан — это слишком романтично. Скорее, как желудок акулы: темно, сыро и пахнет чем-то нехорошим, что ты не хочешь разбирать по запахам.
Час ночи. Или уже два? Телефон я вытащила, но экран не зажгла — берегла последние проценты батареи на случай, если придётся звонить в такси. Хотя какое такси в этом районе? Здесь даже «Яндекс» плюёт на заказ с такой геолокацией.
«Юля, ну ты дура, — говорю я себе мысленно, перешагивая через лужу, которая на самом деле может быть и не лужей. — Взрослая девочка, пятый курс, а как увидела скидку на редкие реактивы — всё, мозг отключился».
Если бы моя мама знала, что я торчу в университетской лаборатории до полуночи, а потом прусь через спальный район пешком, потому что последнюю тысячу рублей я потратила на тот самый реактив… Мама бы меня убила. Собственноручно. И была бы права.
Но мама сейчас в трёхстах километрах, в областной больнице, и она не знает ничего. Ни про реактивы, ни про то, что я перестала есть нормальные обеды, чтобы оплатить её анализы. Ни про то, что я сплю по четыре часа в сутки, потому что сессия, подработка в аптеке и ещё этот дурацкий курсач по биохимии.
Я — примерная студентка. Отличница. Гордость потока. И именно поэтому я идиотка, которая в час ночи прёт через дворы с рюкзаком, полным конспектов, и с пакетом, в котором гремит пузырёк дешёвой валерианки.
Валерианка — это моё всё. Когда накрывает тревога, когда сердце начинает биться где-то в горле, когда кажется, что я не вывожу, — я глотаю одну таблетку. Иногда две. Врач сказал, что это плацебо. Но мне плевать. Мне помогает даже сам процесс: открыть пузырёк, достать белую крошечную таблетку, положить под язык.
Контроль. Хотя бы над этим.
Рюкзак тянет плечо вниз. Левая нога начинает ныть — старый ушиб, ещё со школы, когда я неудачно упала на физре. Осенний ветер забирается под тонкую куртку, которую я купила на распродаже три года назад. Она уже не греет, просто создаёт иллюзию одежды.
Вокруг — пятиэтажки. Хрущёвки. Облезлые, с тёмными окнами, только в некоторых горит тусклый свет — телевизоры, ночники, чужая жизнь. Я живу в двух остановках отсюда, в такой же хрущёвке, в комнате на девятом этаже без лифта. Девять этажей пешком — это тоже моя ежедневная кардиотренировка. Бесплатно.
Двор называется «бандитским». Местные так его называют. Я здесь уже третий год и ни разу не видела бандитов. Только пьяных дядек у лавочек и старух, которые сидят на скамейках даже в дождь, потому что дома им ещё тоскливее.
Но сегодня почему-то тихо. Даже старух нет. Даже собак. Только ветер шуршит опавшими листьями — мокрыми, слипшимися, похожими на дохлых мышей.
Я ускоряю шаг. До моего подъезда осталось два двора. Если пройти через арку, потом мимо детской площадки с ржавыми качелями, потом через ещё одну арку — и я дома. Тёплый подъезд, запах кошачьей мочи и старых обоев, девять этажей пешком, ключ, щелчок замка, дверь, тишина.
Я так хочу в эту тишину. Так хочу скинуть ботинки, налить чай, включить ноутбук и просто выдохнуть.
Я даже представляю этот момент. Вкус чая с мятой. Тепло от кружки в ладонях. И тишину, которую никто не нарушит.
Потому что в моей жизни никто её не нарушает уже очень давно.
Нет, не подумайте. Я не жалуюсь. У меня есть мама, есть пара подруг по переписке, есть заведующий кафедрой, который называет меня «светлая голова». Это много. Это нормально. Просто иногда, когда я иду через эти дворы ночью, я ловлю себя на мысли, что если я сейчас исчезну, то никто не хватится до утра. А утром — только лаборантка Зинаида Петровна, которая спросит: «А где наша Юля? Ах, не пришла? Ну и ладно».
Я не жалуюсь. Я просто констатирую факты. Факт: я одна. Факт: я к этому привыкла. Факт: валерианка помогает.
Первый двор я прохожу быстро. Здесь есть фонарь — один на весь двор, тусклый, с жёлтым светом, который создаёт больше теней, чем освещает. Моя тень вытягивается, становится длинной и тонкой, как палец. Я смотрю под ноги, чтобы не наступить в какую-нибудь гадость.
Второй двор — детская площадка. Качели скрипят на ветру, как старая колыбельная. Песочница залита дождём. Горка с облупившейся краской.
Я всегда ускоряюсь здесь. Потому что здесь темнее всего. Фонарей нет — сгорели ещё летом, а чинить никто не собирается. Только свет из окон первых этажей, но и он скудный.
Я почти на середине площадки, когда слышу шаги.
Шаги сзади.
Моё сердце делает кульбит и застревает где-то в гортани. Я не оборачиваюсь. Ни в коем случае нельзя оборачиваться. Мама учила: если кажется, что за тобой идут, — ускоряйся, не оборачивайся, иди к людям, к свету. Но здесь нет людей. И света нет.
Шаги быстрые. Тяжёлые. Не крадущиеся — они громкие, сбивчивые, как будто человек бежит, но спотыкается.
Я перехожу на быстрый шаг. Почти на бег. Рюкзак гремит, пакет с валерианкой больно бьёт по ноге.
— Эй! — голос сзади. Хриплый, мужской. — Стой!
Ну уж нет.
Я срываюсь на бег. Кроссовки шлёпают по мокрому асфальту. Я бегу к арке, к спасительной темноте, за которой мой подъезд. Я бегу, как никогда в жизни не бегала. Даже на физре, когда ставили зачёт на время.
Но он догоняет.
Я не понимаю как. Я слышу его дыхание — прерывистое, с хрипом, как у астматика. Он рядом. Он почти за спиной.
Я открываю рот, чтобы закричать, но звук застревает. Потому что в этот момент что-то тяжёлое обрушивается на меня — нет, не на меня, рядом — и я лечу вперёд, теряя равновесие.
Я падаю.
Но не на асфальт. На что-то мягкое. Тёплое. Живое.
Я падаю на него.
Минута — или вечность? — я лежу, не дыша. Моя ладонь упирается во что-то мокрое и липкое. Пахнет железом. Пахнет кровью. Я знаю этот запах — я работаю в аптеке, я видела кровь, но не так, не на себе, не в темноте чужого двора.
Подо мной — человек. Мужчина. Он тяжело
