Горничная для двоих - Эмма Рейн

Эмма Рейн

Горничная для двоих

1 глава

Все события, персонажи вымышлены, любое сходство с настоящими людьми и местами — случайность.

Все произведение является художественным вымыслом. Забиваюсь в угол служебного коридора- туда, где тусклая лампа едва разгоняет полумрак, где пахнет стиральным порошком и накрахмаленным бельём. Здесь холодно. Здесь гудят трубы. Сюда никто не заглядывает. Телефон в кармане фартука жжёт бедро, будто тот звонок оставил на коже физический ожог. Терминальная стадия. Опухоль головного мозга. Неоперабельная. Слова до сих пор бьются в висках — равнодушный, профессионально-усталый голос онколога. Он произносил их, наверное, сотни раз. Для него это — рутина. Для меня же буквально конец света. Мы можем только облегчить страдания. Паллиативная помощь. Обезболивающие. Это...недёшево. Зажимаю рот ладонью, чтобы не завыть в голос. Мама. Моя мама, которая пахала на трёх работах, чтобы вытянуть нас троих после смерти отца. Которая отдавала нам последний кусок, а сама жевала хлеб с маслом и называла это «легким ужином». Которая никогда — никогда! — не жаловалась на головные боли, хотя теперь я понимаю: они грызли её годами. А она молчала. Улыбалась. Говорила, что просто устала. Соньке двенадцать. Машке «неоперабельная». А я...девять. Они ещё дети. Они не понимают, что такоеА у меня зарплата горничной. Её едва хватает на съёмную квартиру в хрущёвке и макароны ссосисками. Как? Как я вытяну лечение? Как обеспечу сестёр? Как посмотрю маме в глаза и скажу, что не могуизбавить её от боли? Всхлип вырывается из груди — жалкий, рваный, сдавленный. Сползаю по холодной стене, обхватываю колени и утыкаюсь в них лицом. Ткань форменного платья мгновенно намокает. Где-то в голове мелькает: форма измялась. Смена не закончилась. Номер на четырнадцатомэтаже не убран. Меня могут уволить. Мне плевать. Прямо сейчас мне абсолютно плевать. — Даша? Голос. Мужской. Низкий. Смутно знакомый. Вздрагиваю. Поднимаю голову — и щурюсь от света, бьющего из-за широких плеч. Силуэт. Высокий. Тёмный костюм, который даже в полумраке выглядит неприлично дорогим.

Запах парфюма — терпкий, древесный — который стоит больше моей месячной зарплаты. Я это знаю: как-то протирала на подработке витрину в бутике напротив. Он делает шаг ближе. Свет падает на лицо. Ян Соколов. Сердце пропускает удар — но не от волнения. От ужаса. Наследник сети «Соколов Групп». Тех самых отелей, в одном из которых я сейчас размазываю тушь по щекам в подсобке. Его семье принадлежит эта гостиница. И ещё три десятка таких же по всей стране. Мы учились вместе. Один университет, один факультет, одни лекции. Только он приезжал начёрном «Мерседесе» с личным водителем, а я тряслась в двух автобусах с пересадкой. Он меня не замечал. Никогда. Я была пустым местом, фоном, одной из сотни студенток. А сейчас — смотрит. Тёмные глаза, непроницаемое лицо, чуть приподнятая бровь. Взглядскользит по моим зарёванным щекам, измятой форме, растрёпанной косе. Ты...- судорожно вытираю слёзы тыльной стороной ладони, размазывая ещё больше. Прости. Я сейчас уйду. Я просто. — Что случилось? Коротко. Требовательно. Так спрашивают люди, привыкшие получать ответы немедленно. Открываю рот. Закрываю. Горло сжимается. По щеке снова ползёт слеза — медленная, предательская. — Горе, — выдавливаю я наконец. Голос звучит чужим — хриплым, надтреснутым. — У меняслучилось горе. Тишина. Секунда. Две. Он не отводит взгляд. Не произносит дежурных соболезнований. Не морщится брезгливо. Неуходит. Просто смотрит — внимательно, цепко, словно пытается прочесть что-то в моём лице. — Пойдём со мной, — говорит он наконец. И разворачивается, не дожидаясь ответа. Будто ни секунды не сомневается, что я пойду. Лифт бесшумно скользит вверх, и я смотрю на мерцающие цифры этажей. Седьмой. Восьмой. Девятый. Пентхаус.

Ян стоит рядом — так близко, что я чувствую тепло его плеча. От него пахнет чем-тодревесным, терпким, неприлично дорогим. Он не смотрит на меня. Не говорит ни слова. А я не понимаю, зачем иду за ним. Может, потому что ноги сами несут — на автопилоте, как весь этот день. Может, потому что мне уже всё равно. Может, потому что впервые за эти страшные часы кто-то не отвёл взгляд от моих слёз. Не поморщился. Не сказал «держись», и не сбежал. Двери лифта раздвигаются с мягким шелестом. Я замираю на пороге. Номер — если это можно назвать номером — больше всей нашей съёмной квартиры. Раза в три. Панорамные окна от пола до потолка, за которыми золотой россыпью мерцает ночной город. Молочно-белые диваны. Приглушённый свет, льющийся откуда-то сверху — тёплый, медовый. Картины на стенах в тяжёлых рамах, которые наверняка стоят как моя зарплата за десять лет. Или двадцать...Я чувствую себя тут чужой. В мятой форме горничной с гостиничным вензелем на кармане. Сраспухшими от слёз глазами. С дешёвой резинкой в растрёпанных волосах. Здесь даже воздух другой. Чистый, прохладный, пахнущий свежими цветами.. — Ян? Голос раздаётся откуда-то из глубины номера, и я вздрагиваю. На диване сидит ещё один мужчина. Откладывает бокал с янтарной жидкостью, поднимается, разворачивается к нам. Высокий. Такой же брюнет, как и Ян. Глаза — холодные, серые. На вид он моложе Яна на парулет, но смотрит так, будто давно разучился удивляться чему-либо в этом мире. Это Даша, — говорит Ян, проходя в комнату. Пиджак летит на спинку кресла — небрежно, привычно. — Мы вместе учились. Даша, это Егор Кайсаров. Можешь звать его Кайем. Кайсаровы — ещё одна фамилия из списка Forbes. Их семья владеет половиной строительногорынка страны. Я видела это имя в журналах, которые листала, убирая номера. Он окидывает меня взглядом быстрым, оценивающим. Ни тени эмоций на красивомхолодном лице. Я стою у порога, не решаясь пройти дальше. Ноги гудят после десятичасовой смены, в вискахстучит маленький злой молоточек, а в горле снова собирается удушливый комок. — Садись. Это не просьба. Ян указывает на кресло напротив дивана. Сажусь на самый краешек. Сжимаю колени вместе. Прячу под себя стоптанные рабочие туфлис треснувшей подошвой. — Воды? — спрашивает Кай. Голос низкий, с лёгкой хрипотцой.

Качаю головой. Чего-нибудь покрепче? Снова качаю. Язык прилип к нёбу. Ян опускается на диван напротив, расстёгивает верхнюю пуговицу рубашки. Ослабляет узел галстука. Смотрит на меня — внимательно, изучающе. Так смотрят на задачу, которую нужно решить. На уравнение со многими неизвестными. — Рассказывай. Я открываю рот. Закрываю. А потом — рассказываю. Слова льются сами, помимо воли. Про маму. Про опухоль в её голове. Про страшные, равнодушные слова врача. Про младших сестер, которые ещё ничего