Это хуже, чем тот хаос, что я устроил в особняке Капелло.

Серафина, должно быть, расправлялась с покерной компанией одного за другим, пока мы были слишком обкурены, чтобы заметить, как она вырезает нас украденным ножом. Я провожу рукой по лицу и зажимаю переносицу.

Черт.

Я даже не могу винить девчонку.

Домогательства Билли Блю, должно быть, вскрыли в ней весь накопленный гнев за годы беспомощности под контролем Капелло. Они не просто держали ее в заточении, они посадили ее на шоковый ошейник и вживили под кожу чип.

Что же эти больные ублюдки с ней делали? Будь я на ее месте, не остановился бы на одном кастрате. Я поднимаю руку к шее, задаваясь вопросом: пощадила ли она меня специально, приберегла напоследок или просто забыла?

Я не осмеливаюсь спросить.

Ее травма, сплавленная с Антоновской подготовкой, делает Серафину ходячей катастрофой.

Дверь на кухне открывается, и Серафина выходит с наполовину съеденным сэндвичем в руках. Кровь пропитала перед ее толстовки, закатанные спортивные штаны и покрыла ее изящные маленькие стопы.

Кто знает, просто ли она прижала два ломтика хлеба друг к другу или наполнила их тем самым... мясом. Но она смотрит мне прямо в глаза, подносит сэндвич ко рту и делает укус, словно бросая вызов.

— Прекрати, — скрежещу я зубами.

Не разжевывая, она делает второй укус. Ее взгляд прикован к моему, полный открытого вызова. Как кошка, проглотившая канарейку, которой плевать, что перья торчат из пасти.

На третьем укусе во мне что-то ломается. Я сокращаю расстояние между нами и вырываю эту дрянь из ее руки.

— Ты не будешь есть сэндвич из члена, — рычу я. — Не в этом доме.

Серафина задирает подбородок и сверлит меня взглядом; красивыми, но полными дерзости глазами.

— Ты вообще-то должна убирать, — рявкаю я.

— Я убираю, — отвечает она монотонно.

У меня раздуваются ноздри. Что с этой девчонкой не так? В одну минуту мне ее жаль, в следующую хочется обхватить руками ее тощую шею.

— Выбери одного, — говорю, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вытащи его к входной двери и сложи его шмотки в пакет.

Продолжая сверлить меня взглядом, она приоткрывает рот, но мне уже плевать, что она собирается сказать.

— Мешки под раковиной. Иди.

Серафина плетется на кухню, дверь за ней хлопает, а через мгновение она возвращается с рулоном пакетов. Волоча ноги, как будто ее ведут на казнь, она бросает на меня злобный взгляд и скрывается за своей дверью.

У меня отвисает челюсть.

Она решила прибраться за тем, кто на нее напал? Из восьми мужчин, которых она убила, она выбрала именно его.

Я провожу рукой по волосам и сжимаю их на затылке. Во что, черт возьми, я вляпался?

Раздается звонок в дверь, отрывая меня от мыслей о Серафине. За дверью шесть знакомых лиц, включая Дона. Дон — шесть футов шесть дюймов, всего на два выше меня, но сложен, как амбар. Его команда — сплошь родственники, все как на подбор.

Он одаривает меня широкой улыбкой и приподнимает бровь: — Ты говорил, тут большая работенка?

— Заходите. — Я отхожу в сторону и указываю рукой на трупы.

Дон переступает порог и тихо присвистывает: — Жарко тут у вас.

— Хорошо, что я не плачу тебе за комментарии, — бросаю. — Берешься?

Улыбка у него становится шире.

— Конечно. Но утилизация только ночью.

— Пойдет.

Я оставляю их и перехожу через гостиную проверить, как там Серафина. Вполне ожидаю застать ее на корточках у Билли Блю, вырезающей ему яйца.

Открываю дверь, она склонилась над его трупом, снимает ботинки. Кровать разобрана, у стены стоят два полных мешка, похоже, с простынями, пропитанными кровью. Она бросает взгляд на меня и стягивает с него носки, добавляя их к куче.

— В гостиной команда. Убирают дохлых игроков в покер. — Я хочу поддеть ее за то, что она их всех положила, но совесть уже гложет: слишком хрупкая для такой работы. — Только не трогай их причиндалы.

Ее красивое лицо перекашивается в гримасе.

Из груди вырывается смешок. Эта ситуация за гранью безумия. Если не смеяться, можно схватить пистолет и палить, пока кто-то не уложит меня, как бешеную собаку.

 

 

 

Часами позже, когда уборщики уже упаковали каждый труп, разломали пропитанные кровью кресла на части, удобные для транспортировки, и отдраили стены и паркет до блеска, я стою в комнате над Серафиной, скрестив руки на груди.

Голый, кастрированный труп Билли Блю сидит в углу, его глаза бессмысленно уставились в пустоту.

Это жестоко, и я веду себя как законченный мудак.

Я должен был бы повести себя по-джентльменски и помочь ей, но это часть ее образования. Антон всегда говорил: не убивай больше мужчин, чем сможешь убрать за собой, если только у тебя нет дежурной бригады или ты не работаешь с винтовкой на дистанции. Такие уроки лучше всего усваиваются потом и кровью.

После того как она отдраила комнату и переоделась в еще один комплект старой одежды Мико, мы сидим в джипе, она на пассажирском сиденье, все так же с руками, скрещенными на груди.

Мы припарковались у леса на границе владений Антона, ждем заката, последний этап уборки она должна пройти сама. От ее узких плеч исходит волна негодования, хотя ни разу она не спросила, почему я не позволил команде забрать Билли Блю.

— Пора. — Я тянусь под приборную панель и дергаю рычаг, открывая багажник.

Она одаривает меня яростным взглядом.

— Найди место, где закопать тело. — Я киваю в сторону леса. — Избегай корней и камней, а то провозишься до утра.

Ее лицо искажается от отвращения.

— Иди.

Она распахивает дверь, вылетает наружу и уходит в лес. Проходя мимо деревьев, бросает на меня последний, умоляющий взгляд.

У меня дергается уголок губ, я качаю головой.

— Вот же малявка, — бормочу я.

Откинувшись назад, наблюдаю, как Серафина бродит по лесу в поисках подходящего участка земли. Чем больше времени я провожу с ней, тем больше убеждаюсь — она вполне может быть дочерью Капелло. Или хотя бы ребенком кого-то достаточно богатого, чтобы ее избаловать. Это видно хотя бы по тому, как она не умеет обращаться со шваброй.

Звонит дешевый телефон, который я завел специально под дело Капелло. Я беру трубку, уже ожидая услышать одного из двоюродных братьев,