— Это Бенито.

— Ты получил файлы, что мы прислали? — спрашиваю.

— Ага, — тяжело вздыхает он. — Капелло собрал просто охапку информации. Разобраться во всем займет кучу времени, а Роман начинает терять терпение.

— Неудивительно, — бурчу я. — Как он держится?

— Он хочет с тобой поговорить.

— Ты уверен?

Бенито фыркает: — Ты же знаешь, какой он.

Знаю. Но мало кто знает, что я рос рядом с братьями Монтеcано до девяти лет. У нас даже фамилия одна. Наши отцы были как братья, хоть и были всего лишь двоюродными. После смерти моего отца Энцо Монтеcано стал мне почти как второй отец.

Цепочка дерьмовых обстоятельств разлучила нас, и к тому моменту, когда Антон нашел меня, моя жизнь мало чем отличалась от той, что была у Мико. Я прошел подготовку под руководством Антона, а братья Монтеcано работали в империи своего отца, до тех пор, пока тот внезапно не умер, а Романа не посадили по ложному обвинению в убийстве.

Устранение семьи Капелло — мой способ отплатить Монтеcано. Мне нравилось быть рядом с родней.

У окна появляется угрюмое лицо Серафины.

— Мне пора, — говорю я. — Напиши, если нужна помощь с данными. У меня есть технарь, он разберет весь диск за пару часов.

Бенито благодарит и вешает трубку. Я опускаю стекло, чтобы поговорить с Серафиной.

— Нашла место?

Она показывает в сторону деревьев.

Я открываю дверь, и она отскакивает на несколько шагов назад. Выбираюсь наружу. Сквозь лес тянет прохладным ветерком, пахнет листвой и влажной древесиной. Я вдыхаю глубоко, чтобы перебить запах смерти.

Мы обходим джип и подходим к багажнику, где Билли Блю лежит, замотанный в одеяла и перемотанный скотчем. Вытаскиваю его наружу и бросаю на землю, потом достаю лопату и кирку, укладывая их рядом с трупом.

Серафина стоит неподвижно, даже не пытаясь потянуться ни к одному из инструментов, пока я не вытаскиваю холодильник со льдом и складной стул.

— Это еще зачем? — спрашивает она.

— Мне же нужно где-то сидеть и что-то пить, пока ты копаешь могилу.

Ее челюсть отвисает.

Она правда думает, что я собираюсь убирать остальную часть ее работы. Единственная причина, по которой я притащил этот труп через коридор и парковку, чтобы не оставлять следов, которые могли бы привести к моей квартире.

Я киваю на мертвецa: — Давай. Билли Блю сам себя не закопает.

Ярость, вспыхнувшая в ее глазах, ясно говорит: она жалеет, что не перерезала мне горло вместе с покерной командой. Я забрасываю на плечо холодильник, беру стул и иду вглубь леса, дожидаясь, пока она потащит труп и свое снаряжение.

У меня дергается губа.

Мне понравится наблюдать, как она учится тому, что у каждого поступка есть последствия.

ГЛАВА 7

СЕРАФИНА

Лерой — засранец.

Надо было прикончить его вместе с остальными. Расстегнуть его рубашку, перерезать горло и наблюдать, как кровь стекает по идеальным грудным мышцам и натянутому прессу. А потом — ждать, зачарованно глядя, как грудь замирает, а алая жидкость темнеет до буро-коричневого.

Единственная причина, по которой я пощадила его, — он доказал, что не такой, как все остальные. Он убил Папу и близнецов, вытащил меня из подвала, снял с меня ошейник и чип, и ни разу не тронул так, как это делали другие.

Еще он мне нужен. Нужен кто-то с ресурсами, чтобы найти Габриэля.

Мои бицепсы горят, пока я волоку тяжелый труп через деревья. Каждые пару шагов кирка или лопата падают с его груди, и мне приходится останавливаться, чтобы поднять их. Лерой замирает, со стулом и холодильником в руках, смотрит сверху вниз, будто я мешаю ему устроить ночной пикник.

Раздражающий. И засранец.

К тому моменту, как я добираюсь до места, где земля выглядит достаточно ровной, с меня ручьями течет пот, по лицу, по груди, по спине. Я поднимаю онемевшую от боли руку, стону от напряжения и вытираю лоб рукавом, который и так уже насквозь мокрый.

Лерой садится с торжествующей ухмылкой и открывает холодильник. У меня пересыхает в горле, когда он достает бутылку воды, покрытую каплями конденсата, и я тихо стону, когда он с хрустом открывает крышку.

— Пей. — Он указывает горлышком на мой рот.

Я колеблюсь.

Это ловушка. Или как минимум подвох. Близнецы всегда заставляли меня заслуживать еду и воду, даже после того, как я рисковала жизнью и устраняла тех, кого они приказывали.

Лерой хмурится: — Не стой как вкопанная. — Он бросает бутылку к моим ногам. — Пей. Копать могилы — дело хлопотное.

Я хватаю бутылку и осушаю половину залпом, прежде чем отставить ее в сторону и снова берусь за лопату. Первый удар по земле даже не пробивает верхний слой.

— Наступи ногой на лезвие и используй вес тела, — говорит Лерой, и в голосе сквозит насмешка.

У меня сжимается челюсть, а в животе горит злость. Мне не нужны его снисходительные советы. Мне нужно, чтобы он копал эту гребаную яму. Лерой в два раза больше меня. Даже в три, если считать все эти мышцы. Он бы управился за десять минут. А вместо этого откупоривает банку пива.

— Почему ты мне не поможешь? — вгоняю лопату в землю и наваливаюсь на нее всем телом.

Под давлением грунт сдается, и я отбрасываю в сторону первую горсть земли.

— Ты что-то сказала, Серафина? — спрашивает он, делая долгий глоток.

Я не отвечаю ни на его вопрос, ни на крик мышц. Не собираюсь доставлять ему удовольствие слышать, как я задыхаюсь. Просто продолжаю копать. Лерой молча наблюдает, как пот струится по моему лицу и заливает глаза. Каждые несколько минут я бросаю на него взгляд, полный ярости, а он, как ни в чем не бывало, прихлебывает пиво, словно на пикнике.

Кажется, я копаю уже вечность, а яма ни на дюйм глубже. Каждый следующий замах тяжелее предыдущего, руки дрожат, будто в них течет ртуть. Я вонзаю лопату в землю, и натыкаюсь на стену. Отдача проходит сквозь все тело до плеч.

— Уже устала, Серафина? — тянет он.

Челюсть сводит. Я устала еще до того, как мы сели в машину. Устала еще в тот момент, когда тащила этот чертов труп через весь вылизанный подъезд. Устала, когда он заставил меня мыть полы, оттирать стены в спальне и раздевать мертвеца.

— Нет, — выплевываю сквозь зубы.