или нишу, выдолбленную самой водой. Я уже собираюсь развернуться, когда замечаю внутри слабый проблеск, отблеск чего-то. Любопытство, тупое и самоубийственное, гонит меня вперёд. Или это глупость. Но не успеваю я сделать и половины пути, как на меня обрушивается гигантская волна, сбивая с ног. Брызги леденят кожу, вырывая из груди весь воздух. Прежде чем я успеваю вдохнуть, новая волна накатывает, смывая с уступа, и лишь чудом я цепляюсь за выступ, пальцы скользят по мокрому камню.

Я выползаю, откашливаясь солёной водой, вся дрожа от холода и шока. Сердце колотится так, что стучат зубы. После этой встречи со слепой, безразличной яростью океана я держусь подальше от этой части поместья.

На следующий день я исследую тропы, ведущие к воротам, но они теряются в зарослях по обеим сторонам. Дорога, что должна вести наружу, уходит в бесконечность, и я вспоминаю, как долго мы ехали сюда в лимузине. В поисках хоть какого-то занятия, я углубляюсь в лесную часть владений и натыкаюсь на жуткое кладбище домашних животных. Грубые, кривые надгробия, большинство имён на которых выведено детским, неуверенным почерком. Некоторые имена — зачёркнуты. Резко, одним движением. Будто хозяин этого места не просто хоронил питомцев, а выносил им приговор.

По спине бегут мурашки. Паранойя, та самая, что помогает выживать, шепчет: а действительно ли под этими камнями лежат кости животных? Я не собираюсь задерживаться, чтобы выяснять это.

Когда скука в доме становится невыносимой, а тишина начинает звенеть в ушах, я вспоминаю старую поговорку о праздных руках и дьяволе. В кладовке нахожу запылённую тряпку и начинаю протирать каждую поверхность, до которой могу дотянуться, просто чтобы убить время. Руки ноют, по спине стекает пот. Когда я наконец смотрю на телефон, оказывается, прошло всего тридцать минут.

Даже тюрьма начинает казаться привлекательной альтернативой.

По крайней мере, в тюрьме были бы сокамерницы. Было бы с кем поговорить, даже если разговор сводился бы к перебранке. Даже если бы охранники наказывали меня за убийство полицейского. Здесь же я схожу с ума от тишины. Единственные звуки — эхо моих собственных шагов по пустым коридорам и навязчивый стук оконных рам, которые ветер треплет, как зубы в лихорадке.

Каждую ночь меня посещает один и тот же навязчивый сон. Один и тот же мужчина у двери. Тот же синеватый лунный свет, заливающий пол, как свет софитов на сцене. Его грудь тяжело вздымается и опадает — будто он только что бежал, дрался или занимался любовью. Его рука дрожит на косяке, пальцы впиваются в дерево, будто он вот-вот переступит порог, но он никогда не делает этого.

Никогда не говорит. Только дышит — низко, хрипло. И смотрит. И от этого взгляда, невидимого, но ощутимого, по коже бегут мурашки — сплав леденящего ужаса и стыдного, предательского желания.

Сон всегда заканчивается одинаково. Я пытаюсь пошевелиться, закричать, но не могу издать ни звука, только чувствую бешеный пульс в висках и внизу живота. А утром просыпаюсь с тяжёлой, тупой головной болью, будто после настоящей попойки. Я пыталась не пить воду на ночь. Пропускала приёмы пищи. Выбросила мыло, пахнущее лавандой. Ничто не помогает. Что-то витает в воздухе. Я уверена в этом. Но рассказать некому.

Мой телефон бесполезен. Ни сигнала, ни Wi-Fi. Только время, холодно светящееся на экране, как цифровой средний палец, тычущий мне в лицо. Аккумулятор едва дышит в режиме энергосбережения, и я использую его теперь только как будильник. Иногда я обхожу поместье, подняв телефон к небу, как какой-то древний жрец, пытаясь поймать хотя бы одну заветную полоску. Ничего. Будто этот уголок острова — мёртвая зона, вырезанная из мира. Я пытаюсь убедить себя, что это к лучшему. Если я не могу связаться с внешним миром, то и он не может дотянуться до меня.

Поскольку миссис Фэйрфакс так и не принесла замену платью, я начала стирать его вручную по ночам и развешивать на карнизе для штор. Но каждое утро оно оказывается сухим, идеально отглаженным и аккуратно сложенным в изножье кровати. Хотя я накрепко запираю дверь на ночь.

После нескольких дней этой немой, безупречной издевки, с меня хватит. Я оставляю платье на кровати и отправляюсь на поиски миссис Фэйрфакс, чтобы потребовать объяснений. Я обшариваю коридоры, заглядываю в каждую полуоткрытую дверь.

Но нигде ни признака жизни. Ни единого намёка, что здесь вообще кто-то обитает. Это нелепо, ведь кто-то же должен оставлять эту еду? В конце концов, я сдаюсь и возвращаюсь в свою комнату. Платье исчезло с кровати. Оно уже висит в шкафу.

Я не помню, чтобы убирала его туда. А это значит одно из двух: либо я окончательно теряю связь с реальностью, либо… кто-то побывал в моей комнате.

Почти каждый день я пытаюсь проснуться раньше, чтобы застать миссис Фэрфакс до того, как она принесёт поднос. Но еда всегда уже там, в какую бы рань я ни выглянула. Однажды я даже просидела у двери всю ночь, прижав ухо к дереву, вслушиваясь в каждый шорох. Но в какой-то момент сон, тяжёлый и неодолимый, навалился на меня. Когда я очнулась, поднос уже стоял снаружи, будто его подали сквозь дверное полотно.

В другой раз мне показалось, я увидела, как тень скользнула мимо замочной скважины. Я дёрнула дверь на себя — коридор был пуст. Я стала засиживаться допоздна, пытаясь дождаться её, но как только приближалось время её обычного обхода, на меня накатывала невероятная, наркотическая усталость, смывая все мысли.

Я понятия не имею, чем эта женщина занимается весь день, куда ходит и почему.

На третьей неделе, возвращаясь с одной из своих бесцельных прогулок, я заметила фигуру в верхнем окне — в том крыле, что всегда было тёмным. Она — блондинка, очень бледная, стоит неподвижно и смотрит прямо на меня, как принцесса из проклятой сказки. Сердце ёкнуло. Это должна быть Адель. Я помахала ей, чувствуя себя полной идиоткой, отчаянно нуждающейся в хоть каком-то человеческом контакте, даже с ребёнком. Но она не ответила на приветствие. Не отпрянула. Она просто продолжала смотреть. Как фарфоровая кукла, у которой забыли завести механизм.

Я бросилась обратно в особняк, надеясь рассмотреть её поближе. В спешке споткнулась о корень, едва удержав равновесие. Когда подняла голову — окно было пусто.

Чёрт бы её побрал.

В тот момент я бы рискнула заразиться тифом, холерой и чумой вместе взятыми, лишь бы услышать другой голос.

Я обыскала весь этаж, тихо зовя её по имени. В ответ — только гулкая, подавляющая тишина.