— приказал я. — И ищите второго. Где один след, там обычно есть парный или больше.

Мы продолжали искать. Камень за камнем. Травинку за травинкой. Искали под светом пожара, который начинал наконец стихать, побежденный титаническими усилиями людей и речной водой. Жар спадал, но горечь потери только нарастала. Горы обгоревшего, мокрого зерна. Куча никому не нужного пепла. Голодная зима стала реальностью.

И тогда, когда я уже почти потерял надежду, Алра тихо ахнула. Она стояла в тени полуразрушенной стены амбара, подальше от основного пожара. В ее руке был маленький, обгоревший лоскут ткани. Темно-синий бархат. И на нем — вышитое золотом, чуть обугленное, но отчетливое изображение. Лисица. Хитрая, с длинным хвостом. Свернувшаяся клубком. Герб. Герб боярина Сиволапа.

Ледяная ярость, знакомая и страшная, закипела во мне. Не предположение. Доказательство. Пусть и подброшенное, как я подозревал. Но улика. Я взял лоскут. Бархат был мягким, дорогим. Герб — искусной работы. Сомнений не было.

— Сиволап, — прошептал я, сжимая обгоревший шелк в кулаке так, что пальцы побелели. — Твоя работа. Твоя «беда»!

Рядом возникла Мавра. Она была черна от копоти, платье прожжено в нескольких местах, запах гари въелся в кожу. Но ее глаза, острые как всегда, смотрели не на пожар, а на меня. На лоскут в моей руке. В них не было удивления. Было усталое знание.

— Нашли, значит, — сказала она тихо, хриплым от дыма голосом. — Лисий хвост. Предсказуемо. — Она вытерла лицо грязным рукавом, оставив полосу чистой кожи. — Но запомни, княжич. Огонь — это только цветочки. Начало. Отвлечение. — Она наклонилась ближе, ее шепот был холоднее ночного ветра. — Главное — не в пламени. Главное — когда все смотрят на пожар. Змеиные клыки острее. И кусают в темноте. Когда не ждут.

Она не стала продолжать. Повернулась и пошла прочь, к группе изможденных женщин, раздававших воду спасателям. Значит, пожар — лишь первый ход? Шум, хаос, пока Сиволап или его сообщники делают что-то другое? Что? Убийство? Похищение? Диверсия где-то еще?

Я снова сжал обгоревший лоскут с лисицей. Огонь потушили. Но пламя ненависти и предательства только разгоралось.

Алра осторожно коснулась моей руки. Ее пальцы были холодными, несмотря на жар пожарища.

— Холодно… — прошептала она. — От тебя… идет холод. Злой холод. Опасный.

Я взглянул на нее. Ее золотистые глаза отражали догорающие угли. В этот момент из темноты вышла Дуняша. Эта девчонка постоянно что-ли за мной следит⁈ Она несла деревянный ковш с водой. Лицо ее было исцарапано, платье в саже, но она шла прямо к нам. Ее синие глаза, уставшие и красные, встретились с моими. Потом перешли на Алру. На ее руку, касающуюся моей. В них не было прежней ревности. Была тревога. Усталость. И вопрос: «Что теперь?».

Я взял у нее ковш, отпил глоток ледяной воды. Она обожгла горло, проясняя мысли. Пожар. Улика. Предупреждение Мавры. Алра рядом. Дуняша, все еще здесь, несмотря ни на что. Я посмотрел на догорающие амбары, на черное небо, где уже пробивались первые звезды. Холодная ярость внутри застыла, превратившись в твердый расчет.

— Отдыхайте обе, — сказал я тихо, но так, чтобы девушки услышали. — Пожар потушен. Но ночь только начинается. И нам понадобятся силы. Все силы. Для того, что грядет.

Глава 22

Запах гари еще висел над Чернолесьем, густой и горький, как пепел поражения. Пожар потушили, но его черная тень легла на поселок, на лица людей, в чьих глазах мелькал теперь не только усталый триумф после битвы, но и холодный страх перед голодной зимой. Эта тень была моим оружием. Тень и гнев. Я собрал их на площади у догорающих руин амбаров. Не в тереме. Не в Совете. Здесь, под открытым небом, перед теми, кого коснулась беда.

Народ гудел, как растревоженный улей. Крестьяне, ремесленники, ратники, слуги — все смешалось в плотную, шумную толпу. Слышался ропот, гневные выкрики, плач женщин. Гордей и его орлы стояли по краям, не столько охраняя порядок, сколько являясь живым напоминанием: князь и его дружина — с народом.

Я поднялся на импровизированный помост из уцелевших бревен. Рядом — Алра, ее бледное лицо напряжено, глаза сканировали толпу, ища невидимые нити. Чуть поодаль — Дуняша, сжимающая руки перед собой, ее взгляд тонул в толпе, избегая меня и Алру. Мавра стояла у подножия, непроницаемая, как скала.

Тишина наступила не сразу. Но когда я поднял руку, не крича, просто поднял — гулы стихли. Все глаза устремились на меня. В них читалось не только ожидание. Читалась потребность в правде. В возмездии.

— Люди Черного Леса! — мой голос прозвучал громко, четко, разрезая прохладный воздух. — Вы видите пепелище! Видите потерю, что грозит нам всем голодом! Это — не случайность! Не божья кара! Это — поджог! Злонамеренный! Расчетливый! Удар в спину, когда мы только что отразили врага!

Ропот прошел по толпе, гневный, одобрительный.

— Я обещал вам Правду! — продолжал я, выдерживая паузу. — И сегодня вы ее услышите! И увидите! Вот улики! — Я указал на стол, стоящий на помосте. На нем лежали три предмета:

Обгоревший лоскут синего бархата с вышитой золотой лисицей — гербом Сиволапа.

Маленькая, пустая фляга из-под масла, найденная недалеко от места, где начался пожар. Внутри — едкие остатки конопляного масла.

И плотницкий угольник — простой, но очень специфический инструмент.

Я взял лоскут, поднял его высоко.

— Герб! Княжеского боярина Сиволапа! Найден у самого сердца пожара! На месте, где огонь вспыхнул сильнее всего! — Я бросил взгляд в толпу, ища знакомое лицо. — Плотник Елисей! Выйди!

Из толпы, робко озираясь, вышел коренастый мужик с умными, но испуганными глазами.

— Княжич…

— Ты осматривал стены перед пожаром? Стены амбара?

— Ос-осматривал, свет… Три дня назад… По приказу боярина Сиволапа… Он говорил, проверить на гниль… Да я… я ничего плохого…

— Ты пользовался этим? — Я протянул ему угольник.

Елисей взял инструмент, покрутил в руках, кивнул.

— Мой… Как узнал?

— Потому что воткнул его в щель между бревнами у задней стены! И забыл! А эта щель… — я сделал паузу для эффекта, — … была залита маслом! Именно там огонь и начал пожирать стену с особой яростью! Твой угольник стоял там, как фитиль! Его узнали мои люди по зарубке!

Елисей побледнел как смерть, угольник выпал у него из рук.

— Я… я не знал! Клянусь! Боярин…