— Не думал? — перебил я, но без ярости. Он был только пешкой. — А кто дал приказ? Кто направил тебя именно туда? Кто знал, что ты оставишь свой инструмент?

Елисей замер. Его глаза метались. Он понимал, в какую игру ввязался. Понимал, что или говорит, или разделит участь поджигателей. Толпа замерла, затаив дыхание. Даже ветер стих.

— Его управитель… — прошептал Елисей, едва слышно. — Гаврила… Он… он сказал… где смотреть… Наказал… не мелочиться… — Он вдруг повалился на колени. — Прости, княжич! Не ведал! Не хотел зла!

— Встань, Елисей, — сказал я ровно. — Ты помог правде. Теперь правда защитит тебя. — Я повернулся к толпе. — Гаврила! Управитель боярина Сиволапа! Где он?

— Держим, свет! — рявкнул Гордей из толпы. Его люди вытолкнули вперед трясущегося от страха Гаврилу. Тот же ключник, что воровал зерно с Твердиславом, теперь переметнувшийся к Сиволапу. Его лицо было серым, рот открыт в немом крике.

— Гаврила! — мой голос грянул над поникшей головой. — Ты отдал приказ плотнику? Ты указал место? Ты обеспечил масло? Говори!

— Не я… не я… — залепетал Гаврила, падая на колени. — Мне… мне велели… Боярин… боярин Сиволап… Он… он сказал… после Правды… после того, как княжич его землицу отобрать грозился… «Надо княжича ослабить… чтоб не зазнавался…» Он… он дал масло… велел… чтоб и следов не было… А ткань… — он затрясся, указывая на лоскут, — … это от его плаща… Он там был… перед пожаром… смотрел… проверял…

Тишина взорвалась. Толпа заревела.

— Убийца!

— Поджигатель!

— На кол!

— Отобрать все! Выгнать! В степь к его дружкам!

Гнев, копившийся от страха перед голодом, от потерь в битве, выплеснулся наружу. Имя Сиволапа стало символом всего зла. Я дал им эту цель. Дал правду. Гордей с трудом сдерживал людей, рвущихся к Гавриле.

Я поднял руку, и постепенно, неохотно, рев стих.

— Сиволап Аникитич! — произнес я, и каждое слово падало, как камень. — Боярин княжеского совета! Обвиняется в государственной измене через саботаж и поджог, повлекший угрозу голода для всего удела! В подкупе слуг! В злонамеренном вредительстве в час общей беды! — Я сделал паузу, глядя поверх голов на терем Сиволапа, где, я знал, за занавеской кто-то наблюдал. — По «Княжеской Правде»! По воле народа Черного Леса! Завтра! На этой площади! Сиволап предстанет перед судом! Публичным судом! Где каждый свидетель будет услышан! Где каждая улика будет взвешена! И где будет вынесен Справедливый Приговор!

Рев толпы подхватил мои слова. «СУД! СУД! СПРАВЕДЛИВОСТЬ!». Это был не просто крик. Это был рев пробудившегося зверя. Зверя, которого Сиволап сам выпустил, пытаясь править страхом и тайной.

Я спустился с помоста, чувствуя адреналиновую дрожь в коленях. Это был риск. Огромный. Открытый вызов. Но другого пути не было. Алра шагнула ко мне, ее золотистые глаза горели холодным огнем одобрения.

— Сильны… — прошептала она. — Голос… как топор. Режет правду.

Я кивнул, благодарный за ее поддержку.

И тут мой взгляд поймал Дуняшу. Когда наши глаза встретились, она… кивнула. Тихо. Кротко. Не с восторгом, как раньше, а скорее с пониманием.

Рядом с ней стоял Твердислав. Его привели под конвоем — «для острастки», как приказал Гордей. Его жирное лицо было покрыто мертвенной бледностью. Он видел конец Сиволапа. И понимал: его очередь — следующая. Его глаза, полные паники, метались между мной, ревущей толпой и выходом с площади, словно ища путь к бегству. Он был сломан. Но сломленный зверь — не менее опасен.

Как я и предчувствовал. Как предупреждала Мавра. Огонь был только началом. Теперь в игру вступали змеиные клыки. Завтра — суд. Но ночь будет долгой. И Сиволап не сдастся без боя. Нефритовая бусина на его поясе, о которой шептала Марена, наверняка уже начала свое темное дело.

Я стоял посреди площади, омытый волной народного гнева, поддержанный тихим кивком Дуняши и решительным взглядом Алры. Завтра — битва в зале суда. Но сегодня… сегодня я чувствовал тяжесть связей, что росли вокруг меня. С народом. С дружиной. С этими двумя девушками, такими разными, но дорогими сердцу. Они были моей силой. И моей уязвимостью. В этой сложной паутине предстояло искать путь дальше. Один неверный шаг — и змеиные клыки вонзятся в самое сердце…

Глава 23

Солнце, холодное и неласковое, едва пробивалось сквозь тяжелые тучи, нависшие над Чернолесьем. Но на площади перед обгоревшими остовами амбаров было жарко от человеческих тел и накаленных страстей. Народ собрался плотной стеной — от нищих до купцов, от ратников до старейшин. Трибуналом служил все тот же бревенчатый помост, но сегодня на нем стоял не просто стол с уликами, а настоящее судилище.

Я сидел на простом, но крепком стуле в центре. Не на княжеском седалище. На стуле судьи. По правую руку — Гордей, его каменное лицо и топор на коленях были красноречивее любых слов. По левую — Мавра, ее острый взгляд сканировал толпу, а в руках она держала свиток с «Княжеской Правдой». Алра стояла чуть позади меня, как тихая тень в плаще с капюшоном, натянутым так, что видны были лишь бледный подбородок и сжатые, красивые губы. Ее присутствие было моим щитом от невидимых угроз. Дуняша сидела в первом ряду, среди женщин, с напряженным лицом и крепко сплетенными пальцами.

Шум толпы затих, как по команде, когда на помост вели Сиволапа. Он шел не как преступник. Он шел как боярин. Высокий, прямой, в дорогом, темно-бордовом кафтане, подбитом соболем. Лицо — маска вежливого недоумения и легкой обиды. Только в узких глазах, скользнувших по обгоревшим руинам, мелькнуло что-то быстрое и холодное. Его рук дело!

— Княжич Яромир, — начал он, чуть склонив голову, голос ровный, шелковистый. — Явился по вашему призыву. Хотя и не пойму, зачем этот… спектакль? Столь много народа для обсуждения очевидного несчастья?

— Обсуждения вины, боярин Сиволап, — ответил я, не вставая. Мой голос звучал твёрдо и громко, разносясь над площадью. — Обвиняемый в государственной измене через поджог княжеских амбаров, повлекший угрозу голода для удела, саботаже и подкупе слуг. Вы слышали обвинения?

Сиволап слегка приподнял брови, изобразив шокированную вежливость.

— Обвинения чудовищные, княжич! И абсолютно беспочвенные! Я, верный слуга удела и княжеского рода… поджигатель? — Он покачал головой с горечью. — Это оскорбление! Клевета! Кто смеет?