ни на одной фотографии нет дяди Клайва. Ни одной.

Я беру телефон и ввожу в поиск «Клайв Кроули». Ничего полезного. Добавляю «тюрьма», «арест», «самосуд», «приговор» — и снова пусто. Как будто этого человека никогда не существовало в публичном пространстве.

От стука в дверь я вздрагиваю и вскакиваю на ноги. Входит мама с подносом в руках.

— Что ты делаешь? — спрашивает она, сразу опуская взгляд на экран моего телефона.

— Ищу информацию о дяде Клайве в интернете. Почему я не могу найти никаких подробностей о его судимости? Разве это не должно быть в открытом доступе?

— Думаешь, он завёл аккаунт в соцсетях прямо из тюрьмы? — Она ставит поднос на прикроватный столик и хватается за изножье балдахина, словно ей нужно за что-то держаться. — Что бы ты ни задумала, прекрати. Твой дядя и так на грани. Ему не нужно, чтобы кто-то ещё подрывал его дух.

— Что он сделал? — спрашиваю я в который раз.

Она складывает руки на груди.

— Если ты не можешь придерживаться моих правил, можешь уйти.

При мысли о возвращении на Парисий-драйв, где призрак Ксеро может — и наверняка будет — преследовать меня даже во сне, у меня перехватывает дыхание.

— Ладно. Я перестану спрашивать о нём, — бормочу я. — Но мне нужны ответы на вопросы о моей памяти.

— Что случилось? — Она наклоняет голову, как сова, и хмурит брови. — Они возвращаются?

— Не знаю, — вру я, потому что не хочу говорить ей, что всё, что было до десяти лет, по-прежнему скрыто за непроницаемой стеной.

Она подходит вплотную и кладёт обе руки мне на плечи — крепко, почти болезненно.

— Что ты помнишь?

— Кое-что.

— Что именно? — В её голосе появляется сталь.

Я смотрю в её зелёные глаза и замечаю едва уловимые различия с моими: они слегка налиты кровью, вокруг них тёмные круги, которые она прячет под консилером. Разве она не говорила, что у неё повышенное давление? Тогда я восприняла это как отговорку, но сейчас она явно на грани.

— Ничего особенного, — бормочу я. — В основном фотографии из дома.

Выражение её лица расслабляется. Она отпускает мои плечи.

— Могу я тебе кое-что показать? — спрашиваю я.

— Что? — Её голос становится неестественно спокойным.

Я открываю приложение камеры, достаю из кармана полароидный снимок — себя в детстве — и тычу им ей прямо в лицо.

— Что это?

Ужас мелькает на её лице, прежде чем она успевает натянуть маску фальшивого самообладания.

— Где ты это взяла?

У меня учащается дыхание. Она точно знает, на что смотрит.

— Из своего почтового ящика, — отвечаю я. — Ты это узнаёшь?

— Дай-ка взглянуть.

Она снова делает этот странный наклон головы, щурится, делает вид, что изучает изображение.

— Сходство поразительное, но… это же не ты. Тебе стоит удалить это.

Я увеличиваю фото и фокусируюсь на животе девочки.

— Как это называется?

— Фотошоп?

— Кто мог настолько хорошо знать мои шрамы, чтобы наложить их на фотографию ребёнка, который до жути похож на меня? — спрашиваю я тихо.

Мамина челюсть двигается вверх-вниз — она буквально пробует на вкус разные варианты лжи. Я наблюдаю за этим редким изменением в нашей динамике. Обычно именно я ищу объяснения.

— Аметист, — говорит она со вздохом. — Я не могу дать тебе ответы на эти вопросы. Возможно, тебе стоит присмотреться к дому поближе.

— Что это значит?

— У тебя есть подкаст, посвящённый известному убийце. В сети полно видео, на которых ты… — она понижает голос до шёпота, — танцуешь под непристойные песни и рекламируешь любовный роман между собой и безумным убийцей. Ты как будто напрашиваешься на то, чтобы тебя изнасиловали.

Мои глаза расширяются, щёки заливает жар. Я смотрю на неё несколько мгновений, пытаясь понять, не ослышалась ли. Мама никогда не приукрашивала слова, но это новый уровень прямоты. Я едва узнаю эту женщину.

— Что ты сказала?

Её губы поджаты, плечи напряжены — она переключается с обороны на нападение.

— Кто-то должен сказать тебе правду. Это мир мужчин. Женщины, которые выставляют себя напоказ и афишируют свои фетиши, всегда будут добычей для хищников.

— Если это так, то почему вы приютили хищника?

Она вздрагивает.

— О чём ты?

— О дяде Клайве, — отвечаю я сквозь зубы. — Самосудщики не выслеживают грабителей банков, а вы изо всех сил стараетесь скрыть причину, по которой он попал в тюрьму. Что случилось со мной в детстве? Это был он?

— Аметист Магнолия Кроули!

Она замахивается, чтобы ударить меня по лицу, но я ловлю её за запястье.

— Почему бы тебе не сказать мне правду, мама? Что случилось со мной в детстве? И не надо рассказывать мне про аварию.

Она вырывается.

— Отпусти меня.

— Не отпущу, пока ты мне кое-что не расскажешь.

— Если кто-то присылает тебе поддельные фотографии, то, скорее всего, это из-за того, что ты выложила всё в интернет. Что ты писала своему убийце во всех этих письмах? — шипит она. — Если ты отправляла ему откровенные фото, то любой, кто их перехватит и знает о твоих проблемах с памятью, воспользуется этим.

У меня перехватывает дыхание, и я разжимаю пальцы. Не потому, что верю в эту чушь, а потому, что это задевает за живое. Мои письма проходили через тюремную цензуру — персонал читал каждое слово, чтобы убедиться, что они не провокационные. Именно поэтому Ксеро всегда настаивал на том, чтобы я присылала снимки с обнажёнными девушками.

— Вот видишь, — говорит она, обходя кровать с балдахином. — Некоторые из твоих видео набирают миллионы просмотров. Я читаю комментарии. Есть мужчины, которые пишут непристойности обо всём, что ты публикуешь, а другие называют тебя шлюхой-убийцей. Сколько из них присылали тебе личные угрозы убийством?

Больше, чем я могу сосчитать. Но ни один не был таким настойчивым, как Джейк.

— Разве ты не говорила, что один из них выследил тебя до твоего дома? — спрашивает она с порога.

— Да.

Она кивает.

— Ну вот, пожалуйста. Может, тебе стоит обратиться к одному из своих онлайн-поклонников, а не к своей семье?

— Но это был не он.

— О чём ты говоришь? Ты его спрашивала?

— Мне не нужно было. Человеку, который на меня напал,