глубоко и резко. Вскрикиваю от неожиданности и нахлынувшего удовольствия, впиваясь пальцами в холодный кафель, как будто это может удержать меня на земле. Он двигается в быстром, яростном ритме, выбивая из нас обоих все мысли, все вопросы, оставляя лишь чистое, животное наслаждение. Настойчивые пальцы не прекращают свою работу, доводя меня до грани безумия. Шум воды, наши стоны, и хлюпающие звуки — всё сливается в один оглушительный гул в ушах.

— Я… я не могу… — стону я, почти теряя сознание, чувствуя, как волна нарастает где-то в самом низу живота, готовая обрушиться со всей силой.

— Со мной, — приказывает он. — Сейчас.

Эти слова, доминирующий тон становятся последней каплей. Оргазм потрясает меня с такой силой, что ноги подкашиваются. Мир ловит меня, удерживая на весу, не давая упасть, и с низким, сдавленным стоном заканчивает сам, выплёскивая в меня всё своё отчаяние, напряжение, всё своё влечение.

Мы стоим так несколько минут, тяжело дыша, под струями остывающей воды, как после бури, опустошённые, но умиротворённые. Мирон держит меня, уткнувшись лицом в мою влажную шею, и чувствую его сердцебиение, слившееся с моим.

Глава 29. Мирон

Солнце нагло бьет в лицо, заставляя проснуться. Морщусь, пытаясь отвернуться от яркого света, и натыкаюсь на теплое, спящее рядом тело. От него пахнет ароматным гелем для душа, шампунем и чем-то своим, неповторимым — Арининым. Приоткрываю глаза.

Она спит, повернувшись ко мне спиной, руки сложены под подушкой. Обнаженное женское тело с выступающими позвонками и прикрытые одеялом бедра образуют изящный силуэт, напоминающий гитару. От этого зрелища захватывает дух. Лежу и просто любуюсь ею: светлые волосы рассыпаны по наволочке, плечо ритмично вздымается в такт дыханию. Вчерашняя ночь, наш душ, ее прикосновения… Минет. Все это кажется сном, слишком прекрасным, чтобы быть правдой. Что-то теплое и сильное распирает грудь — чувство, незнакомое мне раньше. Хочется, чтобы это утро длилось вечно.

Девушка шевелится, тихо вздыхает и переворачивается на спину. Ее глаза открыты, и в них нет сонной неги. Внимательно, изучающе смотрят на меня.

— Доброе утро, — хрипло произношу я.

— Привет, — она улыбается, но уголки ее губ слегка дрожат. Взгляд скользит по моему лицу, задерживаясь на синяке под глазом и разбитой губе. — Как ты?

— Как огурчик. Лучше не бывает.

Молчит, подбирая слова. Я знаю, о чем она хочет спросить. Жду этого момента.

— Мирон…

Я останавливаю ее жестом, прикладываю палец к ее сочным, чуть сухим от сна губам и слегка надавливаю.

Вопрос не успевает сорваться с ее губ, повиснув в воздухе, грозя разрушить хрупкую идиллию, возникшую за ночь. Я не могу сказать ей правду. Не сейчас. Не после того, как только-только почувствовал, как это — просыпаться рядом с ней.

— Ерунда какая-то. Просто наговорили друг другу лишнего, нервы сдали. Не стоит и вспоминать.

— Но это же твои друзья. И говорили они обо мне, да? — она приподнимается на локте, ее лицо становится серьезным. — Я не дура, Мирон. Я чувствую, что что-то не так.

Я тянусь к ней, пытаясь перевести все в шутку, в ласку, но она отстраняется. Не резко, но твердо.

— Не надо. Просто ответь.

— Арина, давай не будем. Не хочу ворошить прошлое. Хочу, чтобы все было хорошо. Хочу двигаться вперед вместе. Кстати, у меня уже все заживает, — я фальшиво улыбаюсь и тут же морщусь от боли в губе.

Она скептически поднимает бровь.

— Ты себя в зеркало видел? Ты выглядишь так, будто тебя переехал каток. Или Влад решил на нем прокатиться?

Ее ирония — слабое утешение, но хоть что-то. Снова пытаюсь обнять ее, на этот раз более настойчиво, притягивая к себе. Мне отчаянно хочется почувствовать ее кожу, ее запах, заглушить этот разговор ее стонами и моим именем на ее губах, доказать себе, что все в порядке.

— Мирон, нет, — она мягко, но решительно кладет ладонь мне на грудь. — У меня… ну, месячные. И после вчерашнего все болит. Прости.

В ее голосе нет отторжения, только усталость и какая-то бытовая, почти супружеская интимность этого признания. Это обезоруживает сильнее, чем любое «нет». Отступаю, чувствуя себя полным идиотом.

— Понятно. Ничего страшного. Тогда лежи, отдыхай. Сегодня я за тобой ухаживаю.

Поднимаюсь с кровати и иду на кухню, на ходу натягивая боксеры, чувствуя, как мой дружок протестует против облома.

Ее кухня крошечная, но уютная. Нахожу яйца, хлеб, сыр. Жарка яичницы кажется каким-то священнодействием, попыткой залатать прорехи в наших отношениях кусочками подгоревшего масла и аккуратным помидором по краю тарелки.

Чувствую ее взгляд на своем затылке, чувствую ее немой вопрос, на который у меня нет ответа. Только трусливое, подлое молчание.

По дороге в универ меня не покидает ощущение, что везу на себе телегу с кирпичами. Каждый шаг дается с трудом. Вина, липкая и едкая, как смог, заполняет все внутри. Вру Арине. Продолжаю врать. Дрался из-за нее, но не могу защитить ее от правды, потому что правда ужасна. А еще боюсь встречи с пацанами. Владом, Артемом. Заходить в главный корпус — все равно что подниматься на эшафот.

Вижу их сразу, как только переступаю порог. Они стоят у стеклянных дверей, курят и о чем-то говорят. Замолкают, когда я приближаюсь. На лице Влада красуется внушительный фингал, а губа распухла не хуже моей. Черт, я и ему досталось, что ж я так разошелся-то.

Первым заговаривает Тёма, отбрасывая окурок и делая шаг мне навстречу.

— Мирон, слушай… Мы вчера погорячились. Совсем с ума сошли. Извини, братан. Зашли слишком далеко. Дружба дороже какого-то дурацкого спора.

Влад молчит, изучая свои кроссовки. Потом все-таки поднимает на меня глаза. В них нет злобы, скорее усталое понимание.

— Да, мужик, сорян. Бывает. Сам не прав. Забыли.

Их слова звучат правильно. Так, как и должны звучать после мужской драки. Но что-то щелкает внутри, какой-то крошечный, испуганный голосок шепчет, что не все так просто. Однако я так отчаянно хочу верить, что все наладится, что этот кошмар позади.

Киваю.

— Да ладно. Я тоже перегнул. Проехали.

Артем тут же оживляется.

— Отлично! Значит, так. У меня через неделю день рождения, организую тусовку на даче. Будет круто. Ты обязан приехать.

Он хлопает меня по плечу, и я еле сдерживаю гримасу боли.

— И Арину свою бери. Познакомится с компанией нормально, без всяких подстав. Все свои, все прилично.

Сердце уходит в пятки. Вечеринка. Компания. Арина. И тот самый спор, который висит между нами незримым, ядовитым облаком. Но отказаться — значит снова все обострить, показать, что я чего-то боюсь, что мне