вполне довольна, — теперь ее живо интересовало все, связанное с магией и фэйри, — но, продолжая восхищаться ее работой, он сумел перевести разговор на нее. Молли была куда менее склонна говорить о себе, но решила, что раз уж он потрудился спросить, она может и ответить.

— Сначала меня научила мама, — сказала она, — а я просто продолжала.

Алларион серьезно кивнул.

— А где сейчас твоя мать?

Потребовались усилия, но Молли рассказала ему свою историю. Всю. От жизни в деревне с родителями до чумы и переезда к дяде Брому. Алларион сидел молча, впитывая ее слова.

Когда она осмелилась взглянуть на него, чтобы понять, что он думает, с облегчением обнаружила в его темных глазах не жалость, а сочувствие. Было странно… Он не был особо экспрессивным человеком, но по взгляду она понимала — он страдал за нее. Это читалось в уголках его губ, в скорбном наклоне плеч. И в том, как он задавал вопросы, которые ей самой не приходили в голову — и слушал ответы.

Помнит ли она звук голоса матери? Что любил говорить отец? Он спрашивал ее о разном — о любимом запахе Дундурана или цвете заката. О вещах, которые Молли знала, но о которых приходилось задумываться. И хотя некоторые ответы были болезненными, эту боль было легче нести, зная, что она доверяется тому, кому действительно не все равно.



Так и пошли их дни: Молли присоединялась к Аллариону в работе или, если не могла, находила себе занятия сама.

Закончив с крышей, Алларион переключился на будуар рядом с библиотекой. Он настаивал, что это будет ее будуар, где она сможет работать над своими проектами и наполнить комнату чем пожелает. Молли не знала, что сказать, кроме:

— Спасибо.

Став серьезным, Алларион сократил расстояние между ними. Согнув палец, он приподнял ее подбородок, заставив встретиться с его взглядом, и произнес:

— Здесь не за что благодарить, сладкое создание. Это твое право.

Горло пересохло, и Молли могла лишь кивнуть.

Сказать это было куда проще, чем принять тому, кому приходилось зарабатывать, брать или воровать каждый клочок всего, что у нее когда-либо было.

Все же, даже если она не могла до конца осознать его мысль, услышать это заставляло ее трепетать. Ее право. Представьте.

Между будуаром и соседней пустующей комнатой Молли стала экспертом по поклейке обоев. Привыкшая к физическому труду, но не к такому требующему навыков, как декорирование большого дома, она старалась учиться быстро и вскоре стала получать удовольствие от работы.

Когда они в следующий раз отправились в Маллон — на этот раз с Белларандом, впряженным в повозку после яростного спора на эту тему, — они подыскивали мебель для комнат. Так она обзавелась прекрасными креслами для окон-эркеров своего будуара, столиком между ними, длинным рабочим столом и комодом для всех своих принадлежностей. Алларион разыскивал стол и стулья для зимнего сада, чтобы они могли сидеть там по вечерам и наблюдать за звездами.

На этот раз он позволил ей торговаться в свое удовольствие, и Молли с радостью продемонстрировала, как безжалостна она может быть в вопросах скидок. Она не стеснялась и не боялась использовать Белларанда для эффекта, если это означало большую скидку.

На ее глазах будуар превратился в райский зеленый уголок, где она могла устроиться в уютном кресле и шить. Богатые зеленые портьеры и стены цвета шалфея, высокие окна с видом на лес — все это делало комнату продолжением лесного пейзажа снаружи. Молли даже принесла несколько своих небольших памятных вещиц из комнаты, чтобы расставить их на каминной полке, добавив в комнату штрихи старого и нового.

Не раз после ужина они располагались в своих уголках: Молли — в кресле с шитьем, Алларион — за своим большим столом в библиотеке. При открытой двери между комнатами ей стоило лишь поднять взгляд, чтобы увидеть, как он скрипит пером над бухгалтерскими книгами и картами.

Ей… нравилось это. То, что они могли проводить дни в непринужденной болтовне, а по вечерам быть рядом в столь же приятной тишине.

Молли, бывало, уединялась в своей комнате над таверной с шитьем, открывая окно, чтобы слушать ночную суету города. Она прислушивалась к тому, как торговцы возвращались домой, уличные музыканты играли свои сеты, а соседи вели дружеские беседы. Здесь же были лесные шумы и шелест бумаги от Аллариона, но ей все равно нравилась эта тихая безмятежность.

Ей также нравилось украдкой наблюдать за ним, пока он работал за столом. Молли не была сильна в чтении или письме, но ей нравилось, как его рука движется по странице, уверенно держа перо. Изгиб его брови и линия шеи, когда он склонялся над гроссбухом, то, как его губы приоткрывались, когда он водил пальцем по карте… Молли чувствовала это так, словно он изучал ее собственную кожу.

Судьбы, с ней определенно было что-то не так, раз она начала находить эти заостренные уши очаровательными, а его острые клыки — милыми. С каждым днем его инаковость вызывала восхищение, даже… влечение, а не отвращение.

Наблюдая, как он работает — будь то над книгами, стеной или колет дрова, — она училась ценить четкие линии его тела и плавную грацию движений. Он был воплощением скрытой силы, кожа натянутая над плотной мускулатурой. Дикая кошка, прекрасная и опасная, и Молли нравился ей еще больше из-за этой опасности.

Определенно со мной что-то не так.

За исключением того, что ни в этом, ни в нем самом не было ничего по-настоящему неправильного. Совсем наоборот.



Помимо помощи в проектах, Молли решила взяться за хобби и навыки, которые давно собиралась освоить. Она занялась чтением, старалась поддерживать сад и даже попробовала рисовать. Ее кулинария и выпечка тоже стали более творческими. Даже если он не ел, Алларион, казалось, наслаждался времяпрепровождением на кухне, пока она готовила, наблюдая, как она режет, месит и помешивает.

В конце концов, она и его привлекла к работе.

Она не могла сдержать смех при виде его ужасных навыков нарезки, хотя его решимость довести дело до конца заставляла ее улыбаться.

— Это совсем не похоже на то, чтобы заколоть врага, — заметил он, искромсав редис.

— Нет, не похоже, — она подавилась смехом.

Он неуклюже держал ножи — и дело было не только в том, что он был богатым отпрыском знатного рода, а в неопытных движениях того, кто действительно никогда не готовил еду и даже не видел, как это делают другие. Все же он старался изо