него на другую сторону кровати, падаю на пол, жёстко ударяюсь спиной о паркет, воздух вышибает из лёгких.

Боль пронзает позвоночник, но я даже не чувствую — только холод пола под голой кожей, только его шаги, тяжёлые, неторопливые, приближающиеся. И в голове одна мысль, бьющаяся, как птица в клетке: это была ловушка.

Всё это время — ловушка. И я сама в неё полезла.

— Ты кто мать его такой! Как ты вошел! Убери камеру!

Слова вырываются криком, полным ярости и паники, тело дрожит, как в лихорадке, — я вскакиваю с пола, прижимая руки к груди, пытаясь прикрыться, сердце колотится так, что кажется, вот-вот вырвется.

— Почему, ты такой фотогеничный. Оль, а ты куда? Покажи на камеру свои титьки.

Его тон насмешливый, полный издевательского удовольствия, которое жжет, как кислота, — он стоит там, в маске, с телефоном в одной руке и пистолетом в другой, и внутри все переворачивается от ужаса и ненависти: как он здесь оказался? Это был план? Всё это время?

— Вон пошел, — вскакивает Альберт, лицо искажено злобой и страхом, кулаки сжаты, он делает шаг вперед, но замирает, когда Рустам, хоть и в маске, просто смеется — смех низкий, холодный, полный презрения — и направляет на него пистолет, дуло чернеет в полумраке, как приговор.

— Ты понимаешь, что я с тобой сделаю.

Угроза висит в воздухе, тяжелая, как свинец, и внутри у меня все леденеет — страх сковывает ноги, дыхание сбивается, но ярость кипит сильнее: нет, не дам ему снова сломать меня.

— Конечно знаю. Ты прямо сейчас переведешь мне пять миллионов рублей на вот этот счет, — кидает Рустам бумажку, она планирует на пол, как листок из ада, и его тон спокойный, деловой, с той ледяной уверенностью, которая всегда добивала — он знает, что выиграл, знает, что держит всех за горло.

— Ты охуел?! Ты кто такой чтобы тебе переводить…

Альберт орет, лицо багровеет от бешенства, но в глазах уже мелькает страх, настоящий, животный, — он делает шаг, но замирает, пистолет смотрит прямо в него.

— Или прямо сейчас я отправлю это видео твоей жене и тогда ты быстро попрощаешься и с прибыльной должностью, и с радостями богатой жизни. А если узнает тесть, то возможно и со своим крохотным членом. Оль, ты его хоть почувствовала или после моего твоя дырка так раздолбана, что ты не ощутила ничего.

Слова бьют, как хлыст, грязные, унижающие, и я роняю голову в ладони, пальцы впиваются в кожу, слезы жгут глаза, но не текут — просто не верю, что всё это происходит со мной на самом деле, что я снова в этом аду. Как я вообще могла попасть в это всё? Почему вышла из своего мира книг, где вся жесть остаётся где-то там, на страницах, а не рвет душу на части в реальности? Внутри всё рушится, стыд заливает волной, горячей и удушающей, ненависть к нему, к себе, к этому номеру, к своей глупости.

— Ты сдохнешь, парень, понял? Я тебя найду и ты сдохнешь.

Альберт шипит угрозу, но она звучит слабо, дрожит от страха, кулаки разжимаются бессильно.

— Да не пизди. Ты и будешь сидеть тихо как мышка, чтобы тебя не раздавили кто побольше.

Тон Рустама полный презрения, ленивого превосходства, которое всегда ставило всех на место, — он даже не повышает, просто констатирует факт, как приговор.

Я тянусь за платьем — пальцы дрожат, ткань холодная, — натягиваю его на голое тело, шёлк липнет к коже, вырез на спине обнажает синяки от пальцев, и внутри вспыхивает отчаяние: бежать, просто бежать.

— А ты куда собралась, — Рустам машет пистолетом, дуло качается в воздухе, но сейчас смерть кажется не такой страшной, как оставаться рядом с этими двумя — страх смешивается с яростью, тело напряжено, готово к прыжку.

— Альбертик, ну чего ты ждешь? Или звоним твоей жене.

Насмешка в его тоне режет, как нож, и Альберт взрывается.

— Ладно! — орет он, садится на край кровати, пальцы бегают по телефону, лицо искажено унижением и злобой, а я иду к выходу, шаги быстрые, босые ноги шлепают по паркету.

Рустам перекрывает мне выход — он стоит там, огромный, в маске, но глаза — те же, холодные, насмешливые, — и я смотрю прямо в них, внутри всё кипит от ненависти: так хочется вцепиться зубами в его глотку, разорвать, почувствовать кровь. Но вместо этого наступаю на него — ближе, грудь к груди, дыхание сбивается от ярости.

— Хочешь убить — убивай. Или дай уйти. Или ты получил не всё, что хотел.

Слова вырываются с вызовом, дрожат от эмоций, кулаки сжаты до боли.

— Очередную шлюшку в свою коллекцию, — усмехается он, тянется ко мне с высоты своего роста, рука поднимается, и я даю ему пощёчину — насколько сильно, насколько могу, ладонь жжёт от удара, звук эхом в номере.

Глава 47

Убегаю — вырываюсь в коридор, сердце молотит, слыша за спиной глухой выстрел, эхо отдаётся в ушах, и на миг замираю, ноги подкашиваются от ужаса: убил? Но потом с облегчением слышу голоса — его, спокойный, угрожающий.

— Не дергайся, Альберт, я шутить не люблю.

Да, Рустам не шутит. Он всегда говорит лишь горькую, дерьмовую на вкус правду — и эта правда жжёт внутри, как яд. В лифте надеваю туфли — пальцы не слушаются, каблуки стучат по полу, — бегу как можно дальше от отеля, воздух холодит лицо, слезы наконец текут, но я не останавливаюсь, ноги несут прочь, в ночь, где хоть на миг можно вдохнуть без него.

Как он меня нашёл. Как зашёл в номер. Вопросы крутятся в голове, как осы в банке, жужжат, бьются о стенки черепа, но сейчас гораздо важнее другое: сколько ещё нужно бежать, чтобы оказаться от него на безопасном расстоянии, чтобы его тень наконец отстала, чтобы воздух перестал пахнуть им.

Забегаю в первый попавшийся автобус — двери шипят за спиной, как будто отрезают прошлое, — падаю на ближайшее сиденье, колени подгибаются, тело трясёт крупной дрожью. Голые плечи в пятнах от шампанского, платье липнет к потной коже, и внезапно изнутри рвётся смех — истерический, рваный, с привкусом слёз. Смеюсь, задыхаясь, прижимая ладонь ко рту, чтобы не завыть вслух.

Рустам мог остановить меня раньше. Мог ворваться, когда мы ещё были одеты, когда Альберт только целовал шею. Но ждал. Стоял там, за дверью, и ждал, пока я сяду на чужой член. И не важно, что этого не случилось до конца. Для