трущийся о его лобок при каждом движении.

Я всё ещё рычу, всё ещё пытаюсь вырваться — но уже слабее.

Бёдра сами начинают подаваться назад, навстречу.

— Вот так... — шепчет он, чувствуя перемену. — Все вы одинаковые…

Я кусаю губу до крови, чтобы не застонать вслух, но стон всё равно вырывается — протяжный, предательский.

Он ускоряется, бьёт в самую точку внутри, которая заставляет ноги подкашиваться.

Одна его рука скользит вперёд, пальцы снова находят клитор, трут грубо, быстро.

— Кончай, сучка. Теперь ты такая же как все… Не строй из себя невинность, когда трусы сама для него сняла. Сама же?

— Пошел… ты…

Я уже не сопротивляюсь.

Бёдра двигаются сами, насаживаясь глубже.

Внутри всё сжимается.

Волна накатывает.

Горячая.

Унизительная.

Сладкая.

Я кричу, впиваясь лбом в стену, тело бьёт крупная дрожь, а он продолжает долбить, не давая опомниться, вжимаясь до упора, пока сам не кончает горячими сгустками, которые я чувствую даже через резину.

Глава 49

Мы стоим так несколько секунд — он во мне, а я ненавижу. Его, себя, реальность, в которой ненависть, границы, мораль и разум все равно не помогают до конца остаться жертвой. Потому что жертвы не кончают, кончают с такими как Рустам только шлюхи.

Я никогда не знала, кто мой отец. Мама не говорила, а родные отводили глаза. Я ведь даже не похожа ни на кого из них. Вся какая — то черная… Волосы, глаза, душа… Всегда ощущала себя лишней, боялась слово сказать, теряясь в историях.

А может вот это я? Дрожащая от ублюдка, который только и умеет, что причинять боль. А может я сама по другому не смогу никому отдаться… Получить… удовольствие.

Дрожу.

Слёзы текут по щекам, но уже не от боли. От осознания собственной никчемности рядом с ним. Неужели так будет всегда? Он будет приходить, брать меня силой, а потом возвращаться в свою жизнь. И так снова и снова. Снова и снова.

Он медленно выходит, поворачивает меня к себе, смотрит в глаза — тяжело дыша, с тёмной, удовлетворённой улыбкой. Целует почти нежно, если он вообще знает, что такое «нежно».

— Вот теперь узнаю свою послушную девочку, — шепчет, проводя большим пальцем по моей нижней губе, — когда ты уже прекратишь сопротивляться и начнешь учится ублажать меня как другие, а?

Я молчу. Только смотрю на него — и внутри всё ещё пульсирует отголоски оргазма и мой стыд. И где-то глубоко, очень глубоко, я знаю: я снова проиграла.

Он отпускает моё лицо, и я сползаю по стене вниз, ноги не держат. Платье всё ещё задрано, между бёдер болит, словно он избивал меня, а не трахал.

Я не шевелюсь, чтобы не почувствовать это ещё сильнее. Стыд жжёт изнутри так, будто меня сейчас вырвет.

Рустам стоит надо мной, тяжело дышит, смотрит сверху вниз. Молния на его джинсах всё ещё расстёгнута. Он стягивает презерватив, завязывает узлом и кидает рядом со мной.

Я отворачиваюсь, прижимаю лоб к холодной стене. Голоса в голове орут одновременно:

«Ты только что кончила от того, что он тебя изнасиловал у себя в прихожей. Поздравляю, Оля. Ты официально сломана».

— Встань, — говорит он спокойно, будто ничего не произошло. Протягивает руку.

Я не беру. Поднимаюсь сама, цепляясь за стену, платье опускаю дрожащими пальцами. Ноги ватные, внутри всё ноет и пульсирует одновременно.

— Уйди, — шепчу, не глядя на него. — Просто уйди.

Он молчит секунду. Потом тихо выдыхает сквозь зубы.

— Ты правда думаешь, что я тебя отпущу после этого?

Я наконец поднимаю глаза. В них, наверное, вся ненависть мира.

— Ты уже всё взял. Деньги, видео, тело. Что ещё? Душу? Хочешь, чтобы я сама себя добила

Он делает шаг ближе. Я инстинктивно вжимаюсь в стену.

— Я хочу, чтобы ты перестала врать себе, — говорит он почти мягко. — Ты кончила, Оля. Не от страха. Не от боли. Ты кончила, потому что это был я. Потому что тебе это нужно так же, как мне.

— Это насилие, Рустам, — мой голос срывается. — Ты меня заставил.

— Я тебя не бил. Не связывал. Ты могла кричать громче. Могла вцепиться мне в глаза. Но вместо этого ты подмахивала, как в последний раз в жизни. Скажи честно: Кончила ты бы с ним? С тем хлыщом, который боялся тебя за сиську схватить?

Я молчу. Потому что он прав. И от этого хочется выть.

Он подходит совсем близко, кладёт ладони мне на щёки — осторожно, почти нежно. Я вздрагиваю, но не отстраняюсь.

— Я урод, Оля. Я знаю. Я манипулирую, шантажирую, беру силой. Но я хотя бы не вру. А ты… ты врёшь себе каждую секунду. «Ненавижу», «не хочу», «лучше общественная». А потом течёшь от одного моего взгляда. За все то время, что ты якобы меня ненавидишь, ты хоть раз заявила на меня? Хоть раз призналась обо мне кому — то из своих богатых родственников. Нет, блять, ты ждешь меня, грезишь мною, влюблена в меня как кошка, специально трубку не берешь, дразнишь этим мнимым безразличием, трахаешься с другим, а потом все равно кончаешь на моем члене. Ну и кто ты после этого, если не лицемерка.

— Ты прав, я никак не могу решиться послать тебя нахуй открыто, все жду, что ты превратишься в прекрасного принца, что душа твоя не такая уж и черная.

— Это ты зря, но кстати. Завтра приезжает кровать, так что будь дома.

— Мне ничего от тебя не надо.

— Кроме члена?

— Ничего! Убирайся! — замахиваюсь, царапаю ногтями по лицу…

Он рычит, тут же отвечает грубой пощёчиной.

Но мне мало, я хочу больше боли, больше его гнева, который он вымешает только в одном эквиваленте, сексуальном.

А что так?

Он же бандит, пусть покажет какой он садист на самом деле.

Провоцирую, нападаю снова, он просто толкает меня на пол и уходит.

— Раз теперь ты общественная, в следующий раз трахаться будешь с кем я скажу. Есть у меня один любитель умных сучек, а будешь ерепенится, отправлю твоим родственникам твое видео. Они же все еще думают, что ты скромная и невинная, да?

— Я не буду… — реву в голос. — Не буду этого делать! Отправляй видео!

Он откровенно смеётся.

— Хватит реветь, Оль. Ты уж определись, кто ты. Жертва или шлюха. Поверь, признав правду, потом гораздо проще жить.

Он уходит, хлопая дверью, а я думаю всего несколько секунд. Несколько болезненных и отвратительных секунд, понимая, что обратного пути уже не будет.

— Я жертва! Жертва!

Роняю голову,