моей руке, вызывая мурашки, — слишком упряма, чтобы признать очевидное: я тебе нравлюсь.

Он мне… что?!! Я задохнулась от этой вопиющей наглости. Но, прежде чем успела хоть как-то отреагировать, тер Эйтель наклонился и поцеловал меня…

Это не было похоже на тот вопиющий и шокирующий поцелуй, которым он однажды усмирил мою разбушевавшуюся некромантию. На этот раз поцелуй блондина был как вспышка молнии — нежный, но настойчивый и властный, будто он сдерживал бурю, копившуюся все наши уроки. Я замерла в его руках. Сердце сначала словно застыло, а потом заколотилось с утроенной силой, будто намереваясь проломить мне ребра. Кровь в венах загудела. То ли отзываясь на магию руин, что текла вокруг нас. То ли реагируя на то, что вытворял тер Эйтель с моими губами. Она, эта магия, словно вплеталась в мои нервы, усиливая каждое касание, каждый вздох, пока мир не сузился до жара мужских губ и терпкого запаха его тела — земли, кожи и чего-то острого, почти опасного.

Я не должна была отвечать. Не хотела. Просто не имела права. Я принцесса, а он… У блондина есть невеста. Но мои руки, предательски дрожащие, сами потянулись к грубой ткани его плаща, пальцы вцепились в нее, будто это была единственная опора в этом водовороте чувств и ощущений. Поцелуй углубился, и я почувствовала, как мое тело, вопреки рассудку, подалось к мужскому, словно магнит, притянутый его жаром. В голове мелькнула мысль: это безумие, это ошибка, мы не должны!.. Но голос разума утонул в волне жара, что поднималась из груди, мешая дышать.

Тер Эйтель отстранился первым, и я едва не пошатнулась, хватая ртом воздух, будто вынырнула из глубины. Реальность вокруг плясала какой-то сумасшедший танец, словно руины все еще пели свою колдовскую песню, колени подрагивали, а мне было холодно без его объятий. Сердце колотилось так, будто я вызвала не тень, а целую армию костяных драконов. И я вдруг возненавидела себя за то, как сильно мое тело желало продолжения случившегося.

Глаза блондина горели странным огнем, но эта проклятая ухмылка — дерзкая, самодовольная, невыносимая — растянула его губы, и я почувствовала, как в груди закипает гнев, смешанный с чем-то мучительно сладким. Мне мгновенно и отчаянно, до зуда в пальцах захотелось ударить его, чтобы стереть эту самоуверенную ухмылку с губ. Закричать, что он не смеет так со мной поступать. Играть нами обеими: его невестой и мной, имперской принцессой! Но, черт возьми, еще сильнее я хотела притянуть его обратно, снова утонуть в этом безрассудном, неправильном, но таком живом чувстве. Магия руин все еще звенела во мне, словно насмехалась над моим смятением, и я задыхалась от этой внутренней войны, ненавидела себя за то, как сильно мне понравилось случившееся...

— Ты… ты что творишь?! — выпалила я, отступая назад и до боли сжимая кулаки, чтобы удержаться от соблазна коснуться его снова. Мои щеки пылали, а голос дрожал от ярости и стыда. — У тебя же есть невеста! Как ты смеешь так поступать? Играть нами обеими?!

Тер Эйтель замер, и его ухмылка дрогнула, сменившись чем-то новым — тенью растерянности, недоумения, которые мелькнули в его глазах. Он открыл было рот, но тут же закрыл, словно слова застряли у него в горле. А потом тихо и неловко рассмеялся, и этот звук резанул меня сильнее, чем его обычная дерзость.

— Невеста? — переспросил он, и его глаза блеснули. — Розамунда, это была выдумка. Маленькая хитрость, чтобы подобраться к тебе. Ты же никого к себе не подпускала — холодная, неприступная принцесса, отвергающая любого кандидата в мужья почти не глядя. Пришлось… импровизировать. Я… — Он запнулся, и его пальцы сжались в кулак, словно он пытался удержать себя. Или меня. — Я не думал, что это так тебя ранит. Клянусь, я просто хотел, чтобы ты меня заметила. Не как учителя, не как лорда, а как… меня.

Я уставилась на него, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Его слова эхом отдавались в моей голове, причинили боль — острую, жгучую, как удар кинжала. Он лгал. Все это время он играл со мной, манипулировал. Я влюбилась в него — хотя бы самой себе я могла признаться в этом. А для него это было развлечением, приручением неискушенной девчонки с богатым приданым. Правда оказалась отравлена его обманом. Мои глаза защипало, и я отвернулась, чтобы он не увидел, как дрожат мои губы.

— Хитрость? — переспросила я, и мой голос сорвался, выдавая бурю внутри. — Ты выдумал невесту, чтобы… что? Заставить меня ревновать? Приручить, как какую-то глупую девчонку? Это не просто подло, тер Эйтель, это… жестоко. — Я сглотнула, пытаясь унять ком в горле. — Ты хоть понимаешь, что я чувствовала?.. — Я замолчала, не в силах договорить, потому что правда жгла: я позволила себе влюбиться, несмотря на долг, честь и все, что делало меня принцессой.

Лицо блондина мгновенно изменилось. Словно он осознал. Ухмылка исчезла, сменившись искренним, почти отчаянным сожалением. Он шагнул ко мне, но остановился, словно боясь, что я отшатнусь.

— Розамунда, — тихо позвал тер Эйтель, и в его голосе не осталось ни капли привычной насмешки. — Я не хотел тебя ранить. Никогда. Я… — Он провел рукой по волосам, и его глаза, темные в свете рун, так посмотрели на меня, что у меня перехватило дыхание. — Я влюбился в тебя. С первого взгляда, сразу и навсегда. Еще тогда, когда впервые увидел в зале приемов. В алом платье, расшитом черепами, с бунтарским выражением глаз. Мои намерения честны. Я совсем не знал тебя. Но уже тогда решил, что ты станешь моей. Единственное, я ошибся с выбором стратегии. И, видят боги, я бы все отдал, чтобы забрать эту боль, что я тебе причинил.

Слова блондина эхом бились в моей голове, как пойманная птица в ловушке. Он влюбился? В меня? И я должна в это поверить? Это было слишком — слишком неожиданно, слишком пугающе, слишком… желанно. Но гнев все еще пылал в груди, смешиваясь с чем-то новым, чему я боялась дать имя. Я отступила еще на шаг, обхватив себя руками, словно это могло защитить мое сердце от этого предателя — от его слов, его взгляда, его проклятой искренности, которая делала только хуже.

— Ты думаешь, одной правды хватит, чтобы все исправить? — вырвалось у меня, но мой голос дрожал, выдавая, как сильно его признание меня задело. — Ты лгал мне, тер Эйтель. И я… я не знаю, смогу ли теперь тебе верить.

Он не ответил сразу, и в этой тишине мне почудилось, что