по всей длине моей щели, медленно, тщательно, обрабатывая меня с такой же внимательностью, с какой он когда-то шил платье на чердаке. Моё дыхание учащается, сбивается, превращаясь в серию коротких, прерывистых вздохов. Мои бёдра подрагивают по обе стороны его головы, и я уже на грани, уже готова застонать, когда он внезапно останавливается и отрывается от меня.

— Я хочу услышать, как ты умоляешь. Как настоящая, хорошая девочка. Скажи мне, как сильно ты хочешь, чтобы мой рот был на тебе.

Я откидываюсь назад, одной рукой хватаюсь за холодный край каменного стола, а другой впиваюсь пальцами в его густые, тёмные волосы, уже не в силах сдерживаться.

— Пожалуйста… — задыхаясь, вырывается у меня. — Роланд, пожалуйста…

— Хорошая девочка. Лежишь для меня, вся открытая, вся моя. А теперь скажи мне, малышка, — его голос звучит как грубый, соблазнительный шёпот прямо у самой моей кожи, — как сильно эта прелестная, дрожащая киска жаждет моего языка внутри?

— Чёрт… — стону я, уже почти теряя сознание от желания. — Дай мне это, Роланд, я умоляю, я не могу больше…

Он снова опускает голову, но теперь его движения не медленные и исследовательские, а целенаправленные, безжалостные. Он возбуждает меня уверенными, сильными движениями языка, то широкими плоскими движениями, то быстрыми, точечными касаниями именно там, где нужно. Его борода, грубая и колючая, щекочет внутреннюю поверхность моих бёдер, вызывая небольшие электрические разряды, которые отдаются эхом во всём моём теле. Я хнычу, пытаясь оставаться неподвижной, но мои бёдра предательски продолжают двигаться навстречу его рту, преследуя это безумное, необходимое удовольствие. Моё тело не знает, как сопротивляться ему — оно знает только потребность.

— Ты такая сладкая. Такая вся моя. Скажи это, малышка, если хочешь кончить. Скажи, чья ты.

— Я твоя! — выкрикиваю я, и мой голос эхом разносится в тишине сада.

— Громче. Не сдерживайся. Я хочу, чтобы все эти деревья, вся эта ночь знали, чья это киска, — хрипит он, прежде чем с новой силой, почти болезненно, впиться в мой клитор, заставляя меня выгнуться дугой.

Я запрокидываю голову, и из моей груди вырывается долгий, низкий стон, в котором смешались боль и невероятное наслаждение. Удовольствие настолько сильное, что у меня темнеет в глазах, и я едва могу дышать, ловя воздух короткими, судорожными глотками.

— Тебе это нравится? — рычит он, не останавливаясь. — Тебе нравится, когда я терзаю тебя на этом столе, как какую-то дикую, пойманную вещь?

Я открываю и закрываю рот, но не могу издать ни звука — голос покинул меня. Пальцы на ногах судорожно поджимаются, глаза закатываются, и я так крепко сжимаю его волосы, что, кажется, слышу, как он тихо стонет от этого, от этой моей потребности.

— Именно так, моя прелестная малышка. Я хочу наслаждаться тобой всю ночь. Впитывать каждый звук, каждую дрожь, каждую каплю. Заставлять тебя кончать снова и снова, до самого рассвета. Но сначала… сначала мне нужно, чтобы ты размазала себя по моему лицу. Чтобы я помнил твой вкус даже во сне.

Он не отпускает меня ни на секунду. Его рот остаётся безжалостным, неумолимым, не давая ни передышки, ни возможности отступить. Каждое движение его языка, каждое посасывание, каждый толчок заставляет меня извиваться под ним, терять остатки контроля. И когда я наконец кончаю, это происходит не резким взрывом, как в лесу, а долгой, глубокой, тёплой волной, которая медленно разливается по всему телу, смывая напряжение, страх, мысли. Это безопасно. Это нежно. Это по-своему ужасно в своей совершенной правильности. Его руки крепко сжимают мои бёдра, удерживая меня на месте, пока я дрожу в конвульсиях удовольствия, и он продолжает лизать, мягко, настойчиво, пока я не отдаю ему всё до последней капли.

Когда волны наконец отступают и моё дыхание постепенно успокаивается, я ослабляю судорожную хватку на его волосах. Он медленно поднимает голову, и в свете свечей я вижу, как его борода блестит от моей влаги. Его глаза встречаются с моими — в них по-прежнему сияет то странное сочетание благоговения и неутолимого голода, что сводит меня с ума. Затем он медленно, нарочито облизывает губы, будто только что закончил изысканный ужин, и на его лице появляется выражение глубокого, животного удовлетворения.

— Посмотри на себя. Совершенство, — говорит он хрипло.

— Р-Роланд… — выдыхаю я, всё ещё не в силах прийти в себя.

— Тебе нравится запечённая Аляска? — спрашивает он вдруг с игривой, почти мальчишеской ухмылкой, которая так контрастирует с тем, что только что произошло.

Я моргаю, пытаясь заставить мозг работать, перевести эти слова, понять связь.

— Что? — глупо переспрашиваю я.

— Я приготовил тебе десерт. Настоящий. Ты готова его попробовать? — его голос снова мягкий, заботливый, будто он нежно ухаживает за хрупкой фарфоровой куклой.

Когда я, всё ещё в полуобморочном состоянии, энергично киваю, он осторожно помогает мне слезть со стола, поправляет спущенную юбку моего платья и усаживает обратно на стул с такой почтительностью, будто я королева. У меня перехватывает дыхание от этой резкой смены ролей — от дикого животного к галантному кавалеру. Ни один мужчина в моей жизни никогда не готовил для меня ужин, не говоря уже о том, чтобы планировать десерт после… после такого.

— Я сейчас вернусь, — говорит он, целуя меня мягко в висок, и его губы сухие и тёплые. — Сиди здесь. Не двигайся.

И он направляется к дому, его силуэт быстро растворяется в темноте, оставляя меня одну в ореоле свечного света.

Я откидываюсь на спинку стула, чувствуя странную смесь опустошения после оргазма и лёгкой, почти счастливой усталости. Я наблюдаю за его уверенной, быстрой походкой, пока он не скрывается из виду. Мужчина, который всего несколько часов назад боялся, что я назову его монстром, теперь движется с такой уверенностью, будто весь мир, всё это поместье принадлежит ему по праву. И, возможно, так оно и есть. Когда он исчезает в чёрном прямоугольнике двери, я позволяю себе тихо, счастливо вздохнуть.

Всё выглядит многообещающе. Роланд полон решимости избавиться от своего брата, его перевоплощение было пугающе безупречным. Если мы будем действовать сообща, если я смогу быть его глазами и ушами в мире, который он так плохо знает… у нас есть шанс. У нас всё может получиться.

С лёгкой, почти беззаботной улыбкой на губах, я встаю с места и начинаю машинально собирать со стола разбросанную посуду, поднимать с пола упавшие бокалы и столовые