себя так, как вчера вечером. И сегодня утром.

Отобрал мобильный, не выпустил из квартиры. Домофон сорвал со стены, выдрав с корнем провод.

Понятия не имею, как буду разговаривать с отцом после такого. Я даже видеть его не хочу.

Уйти бы из дома…

Да только куда я пойду? К одной из университетских подружек? Сомневаюсь, что кому-то из них нужна.

К Серёже? Тоже сомнительная затея. Он ведь живёт с мамой. Вряд ли она обрадуется моему появлению. Не хочу создавать неудобства.

Да и с чего я взяла, что Серёжа позовёт меня к себе домой? У него там и без меня проблем хватает, похоже. Иначе бы он не творил все эти свои тёмные дела.

Боже, я ведь совсем ничего не знаю о его семье! Только то, что отец сидит. О маме Серёжа всего однажды упомянул. И в негативном ключе. Почему я до сих пор не расспросила его об их отношениях?

Когда он оставался у меня ночевать, ни разу никому не звонил, не предупреждал об этом. Неужели она не волнуется?

Кусаю губы от мучительных вопросов. Решаю, что при первой же возможности выведаю у любимого всё. Не верю, что он просто так, без всякой причины ввязался в какой-то криминал. И ещё больше злюсь на отца. Неужели он сам этого не понимает? Что не совершают люди преступления просто так?

Усталость даёт о себе знать, меня беспощадно утягивает в сон. И уже находясь на грани сознания, я думаю о том, что ученики сегодня наверняка потеряли меня. Я ведь даже не смогла Людмиле Ивановне позвонить, чтобы поставить в известность о своём отсутствии на уроках… Что теперь будет…

Вздрагиваю от хлопка входной двери, мгновенно пробуждаясь. Всё тело затекло от неудобной позы.

Сколько же я проспала?

Отец вернулся домой.

Разувается, снимает верхнюю одежду, убирая её в шкаф. Замечает меня.

Кое-как перемещаюсь в сидячее положение, откинувшись на спинку диванчика. Смотрю на отца со злостью.

Помню, что хотела с ним поговорить. И лучше бы сделать это спокойно, приводя разумные доводы. Но никаких сил на это нет.

— Что ты тут сидишь? — хмуро спрашивает он, зажигая свет.

— А где мне сидеть, — равнодушно отзываюсь я.

— Ну не в прихожей ведь. В темноте.

— Тебе-то какая разница, где я сижу. Что чувствую. Главное же, чтобы подальше от Серёжи, да?

— Ты мне потом ещё спасибо скажешь.

— Не скажу. Наоборот. Я тебе никогда этого не прощу. Понял?

Отец плотно сжимает губы, испепеляя меня взглядом. После чего разворачивается и уходит в свою комнату, громко хлопнув дверью.

А я закрываю лицо руками и снова начинаю реветь.

61. Я сильный

Едва доползаю домой без задних ног. В глазах темнеет от накопившейся усталости.

Всё, чего мне хочется, это завалиться на свой диван и вырубиться до вечера.

Но на кухне сидит батя, и я не могу его проигнорировать.

— Привет, бать.

— Ну привет, сын.

Понимаю, что отец нетрезв. На столе бутылка водки, порезанная на мелкие куски рыба, наструганные дольками огурцы и чёрный хлеб.

Батя достаёт еще одну рюмку и наливает мне.

— Выпей со мной, ты вроде большой уже, можно. Не люблю один.

Меньше всего сейчас хочется бухать, у меня и без того глаза слипаются. Но не могу отказать отцу.

Чокаемся, залпом опрокидываю в себя содержимое рюмки, морщусь, заедаю огурцом.

— Тебя где столько дней носило? — спрашивает отец. — И почему мать не знает твой телефон? Она сказала, ты частенько так зависаешь где-то и не предупреждаешь её.

— Да взрослый уже вроде, — отвечаю я, не в силах переступить через себя и рассказать подробности наших замечательных родственных отношений с этой шалавой. — Извини, бать, что не предупредил. Отвык отчитываться.

Пытаюсь улыбнуться. Выходит хреново.

Батя с осуждением качает головой:

— Нехорошо, сын, нехорошо. Мать волнуется за тебя, нельзя так с ней.

Сдерживаю горькую усмешку. Ага, волнуется она. Скорее мечтает, чтобы однажды я сквозь землю провалился и больше никогда не пришёл.

— А где она, кстати?

— В магазин побежала. Ещё одну взять. Эта уже на исходе, — стучит пальцем по стеклу пузыря отец.

— Значит, вернётся скоро…

Чтоб она провалилась.

— Ага.

Батя берёт с тарелки кусок хлеба, кладёт сверху ломтик рыбы и огурец, после чего протягивает получившийся бутерброд мне.

— Ешь давай. Худой какой. Мужик должен быть сильным.

Усмехаюсь.

— Я сильный, бать. Но приятно, что ты заботишься.

— Сильный, говоришь? А ну-ка давай…

Ставит руку локтем на стол и протягивает мне раскрытую ладонь, предлагая побороться.

С азартом вступаю в схватку. Решив, что буду поддаваться. Но вскоре выясняется, что силы свои я переоценил. Или, скорее, батю недооценил. Уже через пару секунд давлю в полную мощь, но батя всё равно легко укладывает меня.

— Ого! — присвистываю я. — А никто из моих пацанов меня победить не может!

— Так это пацаны, — хмыкает отец. — Пора уже мужчиной становиться. Так что ешь давай как следует и тренируйся. Я тебя научу как.

Выпиваем с батей ещё по рюмке. Мне становится плевать на усталость. Потому что… Это такой кайф — сидеть вот так с отцом. Как же мне этого не хватало.

Но появляется мать и всё портит.

— Ой, Серёжа пришёл, — неестественно улыбается она с порога, гремя бутылками в пакете.

— Ага, — отзываюсь я. Вспоминая, до какой степени её ненавижу. — Бать, я пойду прилягу, посплю, ладно?

— Давай, сын, — хлопает он меня по плечу.

Падаю на свой диван, отвернувшись лицом к стене. Втыкаю шнур зарядки в телефон и засовываю его под подушку.

Мать с отцом шепчутся на кухне, периодически над чем-то ржут. И мне паршиво настолько, что хочется выплюнуть лёгкие.

Ну почему она такая овца? Зачем было ноги раздвигать перед всякими уродами, неужели нельзя было просто его дождаться⁈ И у нас сейчас всё было бы хорошо!

Мне даже плевать, что она ко мне относится как к говну, это я бы ей простил. Но батин позор… не могу.

Меня тошнит от неё, тошнит от самого себя, потому что молчу, не выдаю эту шлюху бате. Но и сказать ему всё никак не могу себя заставить. Сам не знаю почему.

Неужели тупо надеюсь, что она изменится, отец ничего так и не узнает, и всё будет зашибись?

Но это же п*здец утопия. Рано или поздно всё равно правда всплывёт наружу.

Понятия не имею, как батя поступит с ней, когда узнает. Может, вышвырнет из дома, а может, изобьет. Но как представлю, насколько ему будет хреново при этом, язык наливается свинцом.

За*бав себя