Стены со всех сторон. Трудно дышать. Казалось, каждая частичка моего тела потяжелела от осознания того, что я знаю, кто это, я должна была догадаться раньше. Я была такой дурой… Почему мне пришло это на ум только сейчас?

— Ах, да, он… — В голосе Эйдена звучала грусть. — Я видел, как уходят его мысли. Я не хотел, но хотел уйти отсюда.

— Как его имя, дорогой? — спросила я дрожащим голосом.

Но вместо ответа Эйден посмотрел вниз, на мои ноги:

— Мама, ты описалась?

Только сейчас я заметила, что вниз по джинсам у меня устремилась тёплая жидкость. Я глянула вниз: воды отошли и залили мне все ботинки, и вокруг меня растекалась по полу мутная лужица.

ЭЙДЕН

Он уже должен быть здесь. Проверяю часы: 9 вечера. Он сказал — в семь. В среду, братуха. В семь ноль-ноль. До этого продержишься. Еда в холодильнике. Генератор заряжен. Всего три дня, приятель, ладно? Ты и раньше по стольку ждал.

Плохо, когда он не приходит. Потом он приходит, и это ещё хуже. Но когда я один много дней, мне страшно. Когда я был маленьким, мне было просто холодно и одиноко. Я думал о маме, папе, бабушке и ребятах из класса. Даже о вредной маленькой Рози, она вечно брала у меня без спросу красный карандаш. Мне хотелось, чтобы все они были со мной.

Потом я повзрослел, и у меня появились другие мысли. А если генератор сломается? Что, если не будет электричества и мне придётся сидеть в темноте? А если забьётся вентилятор и я умру от удушья? Правда, до сих пор самым ужасным было, когда сломался слив в туалете и когда у меня было расстройство желудка. В обоих этих случаях он бросал мне в клетку чистящие средства и, закрыв нос и рот шарфом, смотрел из-за решётки, как я убираюсь.

Что ж, хоть какое-то занятие. Тут абсолютно нечего делать, и это сводит меня с ума. Иногда он приносит мне книги. Я просил ручки и карандаши, но однажды я воткнул карандаш себе в руку, и с тех пор он даёт мне только мелки. Я рисую ими картинки, но хотел бы научиться рисовать лучше, а с восковыми мелками это не получится.

Иногда он стрижёт мне волосы. Иногда приносит ванну и наливает в неё горячую воду, и я могу искупаться. Он говорит, что любит меня, и иногда я в это верю.

Но я не хочу оставаться здесь, никогда не хотел. Поэтому каждый вечер он проверяет замки на клетке и запирает входную дверь. Я слышу, как он поднимается по ступенькам, а потом лязгает замок. Кажется, там две двери.

Часами я размышлял о том, где нахожусь. Рисовал, как всё выглядит по моим представлениям. Когда он приходит, на ботинках у него грязь, так что я знаю, что мы где-то за городом. Может, в поле. Может, на ферме. Я плохо помню тот день, когда он забрал меня. Я смотрел на реку — и в следующее мгновение я проснулся на матрасе за металлической решёткой.

Я ничего не понимал.

Я постоянно звал маму, но она так и не пришла. Думаю, она не знает, где я нахожусь, потому что если бы знала, то пришла.

Однажды я попросил карту, но он не принёс. Думаю, он забыл. Я хотел, чтобы он показал на карте, где мы находимся. Мама всегда всё показывала мне на карте. Она показывала мне на компьютере разные места в разных уголках мира, и я всегда говорил, что хотел бы поехать туда.

Я много думал о том, как отсюда выбраться. Он иногда выпускал меня из клетки, но он большой и сильный, и стоило мне сделать что-то не то, я получал по губам. В последнее время я часто пробую сделать то одно, то другое, не знаю почему. Наверное, я меняюсь, расту, и мне больше не нравится сидеть под землёй. Я устал от этого. И он мне надоел.

Он держит ключи в кармане. Две недели назад я попытался ударить его тарелкой, но он понял моё намерение и вырвал тарелку у меня из рук. После этого он даёт мне картонные тарелки. Мне нельзя иметь ни ножей, ни других острых предметов. Ботинки со шнурками тоже под запретом. Я вынужден всё время питаться кашами, хлебом и фруктами — только тем, что не требует ножа и вилки. Другая пища только под его присмотром.

Он тоже изменился. Стал по-другому смотреть на меня. Перестал делать то, что всегда делал. Он говорит, что я расту и выгляжу не так, как нужно. Когда он думает, что я его не слышу, он бормочет про себя о том, как устал. Он и выглядит уставшим. Думаю, он больше не хочет держать меня в секрете. Иногда я думаю над тем, что будет, если однажды он решит не приходить. У меня кончится еда, вода, электричество… И я умру.

Несколько раз мне приходила в голову мысль, что умереть было бы неплохо. По крайней мере, тогда я смог бы отправиться куда-нибудь ещё. Но в этом я не уверен, так что я решил не умирать. В один прекрасный день я могу выйти из клетки, а если я умру, то, вероятно, никуда не смогу пойти, так что это слишком рискованно.

Уже 21:15. Вот и всё. Он больше не придёт. У меня почти закончилась еда, и мне холодно. Я вырос из всех футболок и свитеров. В последнее время ночи стали холоднее. Может, зима наступила. Я помню зиму там, на воле. Помню, как лепил снеговика и играл в снежки. Иногда он показывает мне фильмы на своём телефоне. Больше всего мне нравятся рождественские фильмы. Мне нравится смотреть, как счастливые семьи лепят снеговиков и делают снежных ангелов. Но от них мне холодно, так что я смотрю их только тогда, когда в бункере тепло.

Я хожу взад-вперёд по клетке, пытаясь согреться. Нажимаю на кнопку светодиодной лампы. Включил. Выключил. Включил. Выключил.

Ту-дум.

Первая дверь.

Скрип.

Ключ.

Дверь открывается.

Он здесь.

— Привет, приятель! Извини, что опоздал.

Он всегда такой дружелюбный. Я не отвечаю.

— Я принёс тебе угощенье. Пицца, — усмехается он.

Против моей воли у меня текут слюнки. Я так голоден, что болит живот.

— Она подостыла. Пока дойдёшь сюда от машины… Надо было строить ближе.

Он всегда на что-то жалуется. Особенно когда нужно наполнить бак для воды.

— Как дела, приятель? Ты замёрз, что ли? Когда холодно, нужно залезать под одеяло.

Что-то не так. Он избегает смотреть мне в глаза, не знаю почему. Раньше он никогда не приносил пиццу. Почему он это делает? Я пожираю коробку глазами. Я скрещиваю руки и пытаюсь понять, откуда ощущение, что что-то не так.

— Хочешь выйти и поесть? — спрашивает он.

Я киваю.

Он кладёт коробку с пиццей на стол и достаёт из кармана ключ. У него дрожат пальцы. Почему он трясётся, будто чем-то напуган? Раньше такого не было. Даже в самом начале. Меня всегда пугали его спокойствие и самообладание. Мне оно никогда не нравилось. Оно навевало мне мысли о том, что ещё он может сделать. На что он способен? Очень рано я решил, что он способен на что угодно, и поэтому делал абсолютно всё, что он мне говорил.

Он не может отпереть дверь клетки с первой попытки. Он неловко вертит в руках ключи и отворачивает от меня лицо. Я держусь поодаль, как и всегда. Мне нельзя подходить к двери. Я должен держать руки перед собой, у него на виду, иначе он будет вынужден ударить меня, как в тот раз, когда он стукнул меня по лодыжке. Или говорит, что снова наденет на меня кандалы, как в начале.