После акции в подземелье СИЗО он отвез Бориса к себе на хутор Усьман, переоделся, взял денег, взял больше патронов к пистолету, забегая вперед нужно сказать, что они, к счастью, не понадобились. И вернулся в город как можно скорее, ночевал у Гущина. Они были одни в квартире, дочку Катю Гущин услал еще днем в Москву к друзьям. Но сам не полетел, как настоятельно просила его по телефону Тома. Игорь ей сказал: «Я с ним пока побуду, посмотрю, что там происходит. Ты не беспокойся, я в случае чего в обиду его не дам».

Вот он сидит, только что выпил стопку водки, закусывает соленым огурцом, Гущина в обиду не дает, хотя пока никто его обижать вроде и не собирается.

Так что можно Игорю Степановичу спокойно выпить. Завтра будет день, надо встретиться с Гришей, старым знакомым, поговорить. Все обсудить. Вообще хорошо бы и Льва Иосифовича позвать, спокойно ему объяснить, успокоить. Вместе все и запланируем, что сможем, конечно. Мы тут остаемся, четверо мужчин, женщинам придется на время уехать. Нечего им тут делать.

Гущин тоже закусывает соленым огурцом. Гостя намеревается положить в комнате Бориса, там все готово еще с прошлого Игоря Степановича приезда.

Гущин потрясен главным событием. К тому, что Бориса, извлеченного из тюрьмы, увидеть пока нельзя, отнесся стоически. Если существует хоть сотая доля вероятности, что Гущин наведет на Борин след милицию, то, конечно, Гущин подождет. А за Игорем Степановичем точно никто не следит, уж он-то заметил бы, значит, Боря в относительной безопасности. И возник сегодня вечером такой естественный тайм-аут. Можно выпить спокойно. А с Игорем Степановичем Гущин давно хотел серьезно поговорить. Игорь Степанович, как объяснила Тома, хорошо знает мир подземных коридоров и пещер. И знает, как понял из предыдущего разговора Гущин, также и о великанах, которые там живут. Которые зачем-то делают невероятную тайну из своего существования. Как будто публика тут наверху серьезно могла бы поверить в их существование. А не могла бы? Да хоть сфотографируй их или сними на видео вместе с их страшными рептилиями, что бы было? Ну попало бы это в интернет. Ну все стали бы кричать — сенсация. Ну покричали бы и забыли. Есть вещи поважнее. Водка вон может подорожать. С акцизами там хрень какая-то новая затевается. А вы про каких-то сказочных великанов. Да перестаньте, кто их видел? Ах, я сам и видел? Ну видел. Или приснилось, точно уже не помню. Не до этого!

Гущин отлично умел отличать сон от яви. Он был также совершенно уверен, что и Игорь Степанович такие вещи не путает. И кроме Томы, это единственный человек, с которым можно поговорить.

— Больше писем не было, — сказал Гущин, — я пробовал задавать вопросы, так как рекомендовали, в письмах самому себе. Но никаких ответов я не получил. Адрес, с которого я получил первое и пока последнее письмо не существует, я проверил.

— Ничего, надо будет, он напишет. Это хороший знак, что он не пишет.

— Почему — хороший знак?

— Значит, еще не вечер. Он напишет, когда будет нож на горле. Он же не писал, чтоб дружбу поддерживать. Ему зачем дружбу поддерживать? У них принцип такой — как мы в троицу верим, так они верят, что с нами контакты не ведут к добру. А что? Разве ведут? Разве они не правы?

— Может, еще по одной?

— А как же? Твое здоровье.

— Твое здоровье.

— Да… восемнадцать лет назад. Было мне тогда очень и очень херово, я понял, что… ну, это не важно… Что мне придется заново привыкать жить в своем доме с моей женой, детьми и что я, может, и не смогу привыкнуть. И мой друг погиб, и вообще… И он в последний день сказал, что я буду теперь вместо него ходить по этим коридорам под землей, вместо него смотреть, чтобы все там было в порядке. Да. Раньше он ходил, а когда погиб, то теперь я вместо него, потому что там должен ходить кто-то живой. И я, помню, шел и шел однажды, и зашел очень далеко. И вспомнил.

Гущин слушал очень внимательно. Сам Гущин оказался под землей всего один раз. Совершенно случайно. Он просто провалился под лед, это было на Севере. Он никогда никому не рассказал о том, что там произошло. Только Томе рассказал, ему разрешили рассказать Томе. Она могла знать, у нее хватило сил знать это и спокойно жить. Она и ему помогла привыкнуть к тому, что он это знает и ничего не должен делать с этим своим знанием. Ни писать про это, ни говорить, вообще пореже думать об этом.

А это было непросто, потому что у Гущина в голове все было неплохо разложено по полочкам, и он не мог просто начать думать, что это была галлюцинация или сон или что-то в этом роде. Отлично понимал, что это была реальность, что это знание может иметь для людей на земле огромное значение, что это ключ к разрешению самых таинственных вопросов человеческой древней истории и вообще антропологии, что это невероятно интересно, что это притягивает, мучает, об этом невозможно не думать. Но думать об этом нельзя. Это не твоя тайна и ты дал слово. Ты дал слово человеку, который был неправдоподобно похож на тебя самого, только рост его около четырех метров. И он сказал, что тебе можно верить. С тех пор одним из важных смыслов твоей жизни стало убеждение, что ты не можешь подвести его, обмануть его. Поэтому даже в твоем компьютере нет об этом ни слова. И письмо, которое ты от него получил, ты удалил, как он просил сделать. Но предварительно ты несколько раз прочитал это письмо и очень хорошо запомнил, что там написано. И сейчас ты услышишь об этом от еще одного человека, видевшего подобное тому, что видел ты. Человека, который, в отличие от тебя, допущен ко всем этим тайнам.

Гущин прекрасно понимает, о чем бывший участковый хотел сказать, но не сказал. Гущин понимает, что этого человека связывает с Тамарой что-то намного более важное, чем просто старое знакомство. Он никогда не спрашивал Тому про это, просто считал, что ему необязательно знать подробности. Что Тома, конечно, все бы ему сказала, но у человека могут быть воспоминания, которыми необязательно делиться даже с самыми близкими. И не стоит создавать ситуацию, в которой человек будет вынужден с тобой этим все-таки поделиться. Потому что не будет же Тома врать и запираться. Вот