и не надо ее спрашивать. А что Игорь даже до сих пор чувствует в его, Гущина, присутствии определенную неловкость, и дело совсем не в Гущинской культурности и образованности, и ученых степенях, это Гущин отлично видит и понимает.

Вечер оказался на удивление прохладный, из окна прилетал ветерок, Гущин отодвинул штору, чтобы она не развевалась. Давно надо было вот так сесть вдвоем, выпить водки, открыться друг другу, даже не произнося слов, которые и не нужно произносить. Достаточно просто посмотреть в глаза, все и так будет понятно. Игорь улыбается, неловкость его явно прошла. И слава Богу.

— В общем я шел в темноте, которая уже тогда перестала быть для меня темнотой, потому что я все отлично видел. И шел я в сторону, в которую мне идти вообще было не нужно. Потому, что я ходил нормально по коридорам Кобякова городища. Как раньше это делал Степан, ну я тебе говорил про него. Там разные вещи происходят в этих коридорах, нужно, чтобы кто-то живой за этим приглядывал. Ну… А тут меня понесло от этих мыслей хрен знает куда вокруг озера, там есть подземное озеро. Очень большое. И чего я там искал, я сам не знал. Так накрыло меня, что наверх вообще не хотелось возвращаться, а тут еще появилось такое чувство, что со мной тут что-то такое было, что я забыл. И вспомнить не могу. Это очень неприятно, когда понимаешь, что было что-то, а вспомнить не можешь. И я от этих всех переживаний отпахал, наверное, километров двадцать по камням вдоль берега и так устал, что буквально повалился и заснул. И все мне приснилось. Сначала мне приснился Степан, как будто мы вдвоем идем, и что он мертвый, вообще не важно. Да и не выглядит он как мертвый. Нормально — Степан. Потом мне приснилось, как мы с ним сидим в каменном мешке, откуда выйти не можем, и такое чувство, что там мы и сдохнем, а страха и тоски почему-то нет вообще, сидим, ржем как дураки. Потом мне приснился отец Илларион. Это монах, ты его не знаешь, он тебя знает. Это такой человек, он многих знает. Ну… не могу объяснить, не важно. И он мне говорит, что, говорит, дурья твоя голова, опять полез? Смотри, я тебя выручать не буду, честно предупреждаю. А уже потом мне приснилась каменная стена, как я смотрю за эту стену и вижу огромного человека.

— Как он выглядел?

— Так, на тебя слегка похож, тоже волосы светлые, длинные, тоже бородка. Одет в какую-то рубаху без воротничка. В руке то ли тяпка, то ли что-то в этом роде. И как оглянулся, как увидел меня, сразу стало мне очень страшно. Вот я проснулся, сижу один в темноте. Идти мне никуда не хочется. И на месте сидеть тоже не хочется. Даже мысль такая пришла, а не утопиться ли мне в этом озере? Но там в воду входить нельзя, там всякое разное в этом озере плавает, иногда так страшно становится, что от берега подальше отходишь на всякий случай. Ну и я подумал, теперь или никогда. Пойду дальше, посмотрю, что там. И пошел. Шел долго, но уже не раздумывал: идти — вернуться. Принял, как говорится, решение и вперед. И даже усталости я уже не чувствовал, так меня гнала мысль, чтобы скорее дойти. Ну… смотрю, вот я и на месте. Вот и стена. Свет над ней из какой-то полосы вверху, как из огромной странной лампы. Нашел то место, где можно залезть на стену, взял и перелез через нее. Иду по дороге. По обеим сторонам от меня вроде поле. И на нем растут наши тыквы. Ну большие, конечно, но — нормально. Тыквы вообще большие бывают. Мостик там и под ним ручей, нормальный ручей, ничего гигантского. Иду себе спокойно. Вокруг светло и никого нет. Смотрю, вроде дом, но довольно далеко. Но даже отсюда видно, какой-то он очень большой. И что делать? Бежать? Да поздно уже бежать. Дверь открывается и выходит такой дядя, ну очень большой. И смотрит прямо на меня. И тут я тебе честно скажу, хочешь обижайся, хочешь не обижайся. Подумал я про Тому. И как я про Тому подумал, то желание бежать сразу пропало. И это точно мне жизнь спасло. Если бы я побежал, он бы точно меня убил. А я подумал, раз есть на свете Тома, то бегать мне не приходится, и я спокойно так пошел прямо к нему. Он стоял на пороге и смотрел, как я иду. Долго смотрел. А я иду так, не спеша, как на прогулке, а там идти полкилометра, не меньше. Он все стоит. Подхожу. Дом из камней сложен. Очень аккуратно. Хозяин смотрит на меня, как на предмет, сам вообще не шевелится. Что делать? Сказать «здрасьте» вроде неудобно. Надо по-ихнему, а как по-ихнему «здрасьте» я понятия не имею. Я взял, поклонился, как в телевизоре артисты кланяются. Смотрю, он вроде не злится, с интересом смотрит. Головой мне кивает на дверь, мол, проходи, раз пришел. Я вхожу. Там комната, посредине большой стол и лавки вокруг него. Хозяин кивает, садись, мол. Я сел. Лавка такая, как у нас стол, такой вот высоты. Я сижу, ногами до пола не достаю. Он пошел к другому столу, длинному вдоль стены. На столе лежала половина тыквы, такой, как я видел, на поле растут. Он большим ножом отрезал два куска, положил их на деревянные дощечки, один кусок порезал на меньшие и поставил передо мной на стол. Я сижу, стол мне по грудь. Руками вполне могу взять, что на столе стоит. Хозяин сел напротив меня, свою дощечку с куском тыквы поставил перед собой и стал есть. Ест и смотрит на меня. Я думаю, чего это я сижу как чурбан, неудобно же, раз человек угощает. Взял я кусочек тыквы, откусил, стал жевать. Он посмотрел так вопросительно. Мол, ну как, съедобно? А тыква эта вкусная оказалась, мягкая сладковатая, но не приторная, маслянистая какая-то и холодная. Я киваю, мол, спасибо, вкусно. И тут я почувствовал, как есть хочу. Я с собой еды на такую дорогу ж не взял. С голоду я бы, конечно, не умер, там как-то вообще есть не хочется. Но тут просто такой аппетит появился. Съел я эту тыкву моментально. И спать мне захотелось, аж я зевнул. Он улыбнулся, глядя на это дело, но он же умный, наверное, раз такой