этому доводу — оно то замирало, то начинало стучать так, что стук его отдавался у меня в ушах, будто гул огромного колокола. Колокол находился во мне и моментами заглушал даже грохот рвущихся мин. Удар! И опять вой, и грохот, и фонтаны земли, и гул огромного колокола, который во мне. Я даже не догадался упасть, прижаться к вздрагивающей земле — продолжал стоять на подкашивающихся ногах посередине поля. «Иди! Ты думал, война — это праздничный той?! Иди, трус! Нет, ты пойдешь!» И мои два «я» — то, которое дрожало, и то, которое приказывало, потому что ему было стыдно, — пошли, двинулись вперед. Свинцовые негнущиеся ноги медленно понесли меня к лесу. Но чем ближе придвигался лес, тем чаще становились автоматные очереди.

Потом что-то подхватило, бросило меня на землю. Я крепко вцепился в нее, прижался к пересохшим черным комьям и в то же мгновение увидел чьи-то большие неподвижные подошвы. Они были прямо передо мной — подошвы сапог убитого солдата. Он лежал на спине, широко раскинув руки. Лица у него не было. Вместо лица было расплывшееся красное пятно. Хоть бы кустик поблизости, хоть бы что-нибудь, за что можно спрятать голову! Еще крепче прижимаюсь к земле… И совершенно отчетливо слышу шорох шагов. Осторожно поворачиваю голову, скашиваю глаза… По полю идут два парня в маскировочных халатах, расписанных причудливыми узорами в цвет земли и листьев. Парни прошли мимо меня, спокойно разговаривая. Один из них — молодой, смуглый, похожий на казаха, — обернулся, внимательно посмотрел:

— Не ранены, товарищ санитар?

— Н-нет…

Оказывается, у меня стучат зубы. Он усмехнулся.

— Ничего! Это пройдет! Еще как будете тащить раненых с передовой!

И, не замедляя шага, они прошли мимо меня. Почему он принял меня за санитара?.. A-а, я все лежу рядом с трупом! Я снова уткнулся лицом в землю, но теперь уже не от страха. Они шли и спокойно обсуждали что-то, а я лежал перед ними, распластавшись, как лягушка!.. Вот когда я всем своим существом почувствовал смысл пословицы «Позор страшнее смерти!» Теперь я не слыхал уже ни воя снарядов, ни свиста пуль. Обстрел продолжался, но во мне сразу все стало на место. Я переждал, пока эти ребята скроются в лесу, и вскочил на ноги. «Так тебе и надо! Получил? Очень хорошо!»

Теперь-то я спокоен! Чуть пригнувшись, но уже по-человечески, с достоинством иду к лесу. Иду быстро, не глядя под ноги… и вдруг лечу куда-то вниз! Чудом успеваю выставить вперед руки… и оказываюсь на четвереньках в глубокой траншее.

— Ух! Живой, чи нет?

Надо мной склонилось добродушное лицо усатого пожилого солдата.

— Живой, хлопец? Чи пораненный?

Молчу. Сижу и потираю ушибленное колено. Солдат, понимающе посмеиваясь, смотрит на меня:

— Чого ж ты, солдат? А? Перелякався, аж вынтов-ку бросив? Ну, чого мовчишь? Нэ контуженый?

Его лицо сразу делается озабоченным. Не знаю, что сказать, молчу от злости на себя, от стыда — хороший, должно быть, вид у меня: по-дурацки свалиться в траншею! Пусть уж думает, что я контуженый. С трудом встаю. Ладони ободраны в кровь. Снимаю плащ-палатку и начинаю сосредоточенно отряхивать ее. Но без плащ-палатки видны мои погоны. Солдат посмотрел на них, мгновенно перестал улыбаться — как будто стер усмешку с лица. Подкинул к виску руку:

— Простите, товарищ старший лейтенант! Нэ распознав!

Теперь, вероятно, следует улыбнуться мне. Но что-то не очень мне это удается. Долго прокашливаюсь. Голос звучит хрипло. Говорю, кто я, и спрашиваю, как пройти. Солдат с готовностью показывает:

— А вон туточки и пройдете! По нашей же траншее…

Зачем-то спрашиваю, как его зовут.

— Мыколой зовуть, Коваленко! Рядовой…

Теперь бояться уже нечего. Пули летят там, наверху. Ладони побаливают, но не так уж сильно… Стараюсь идти легко, свободно. Людей в траншее почти нет. Одни только дневальные на каждом повороте.

У одного из поворотов мне бросается в глаза фигура молодого длинноногого солдата. Ноги у него дрожат, как стебельки на ветру… Неужели я тоже так выглядел там, на поле?! В лице ни кровинки. Просвистит пуля — и он весь съеживается, глаза делаются как у затравленного зайца… Ой, ой! Неужели действительно я был таким, когда те молодцы проходили мимо меня?! От одной этой мысли меня бросает в жар.

— Эй! Как не стыдно?! Солдат на посту, а так трусишь!

Бедного солдатика как будто током подбросило. Он скосил на меня глаз. Да он же еще совсем мальчик! Сколько ему может быть лет?.. Восемнадцать — самое большее… И вдруг это бледное ребячье лицо просияло, паренек весь потянулся ко мне:

— Агай!..

И сразу спохватился, сник, чуть не уронил винтовку, неловко подхватил ее, поспешно поднял руку к виску. А на глазах слезы. И спросил я его уже совсем другим тоном:

— Что, дорогой, очень страшно?

— Очень, агай! Я… я. Простите меня… Вы так похожи на моего брата!

— На брата? Что ж, это хорошая примета! А где твой брат? Может, и в самом деле, скоро его увидишь!

— Нет… он… Он пропал без вести.

— Пропал — это еще не погиб! А живой человек всегда может найтись.

— Да?! Правда, он найдется?

Мальчик смотрит на меня с такой надеждой, как будто все тут зависит только от меня. И мне хочется сказать ему что-нибудь хорошее, ободряющее.

— Конечно, найдется!

— Рахмет, агай!

Надо бы отвлечь его чем-нибудь. Вспоминаю, что захватил с собой газету. Достаю ее из полевой сумки и протягиваю ему:

— На вот, почитай!

Это последний номер «Советского воина».

Не знаю, по уставу ли я поступил, но по-человечески, кажется, сделал как раз то, что было нужно. Лицо мальчика сразу изменилось. Ах, вот в чем дело — на первой странице сразу опубликована заметка о бое, в котором отличились три солдата: Жапаров, Уразлиев, Жумаев. Мальчик посмотрел на меня, молитвенно сложив руки:

— Агай! Как зовут этого Жапарова? Мой брат тоже Жапаров! Не Умиржан?

Откуда я могу знать имена всех людей, о которых пишут в газетах? Может быть, попытаться выяснить в редакции «Советского воина»? Конечно, попытаюсь!

— Только и ты мне обещай, что не будешь так трусить! Надо держать себя в руках, дорогой! Ты ведь джигит! А джигит должен быть бесстрашным. Пусть пуля сама тебя боится! Знаешь песню: «Смелого пуля боится, смелого штык не берет!» Это — правда! Так всегда и бывает. Понял?

Он кивает головой.

— Понял, агай! Я не буду бояться. Я… я привыкну. Я сегодня в первый раз!

Иду дальше. Теперь мне и самому уже не так страшно. И все-таки, когда рядом