— Зато из тебя получился! — уже откровенно огрызаюсь я. — Тоже, хорош разведчик! Той дорогой идти надо было!

— Да чего уж там… Ладно!

Тон — самый примирительный:

— Так вот и живем… Война! Чего сердиться? Пришли уже почти.

Кажется, и в самом деле скоро конец. Во всяком случае, воздух опять чистый: или это ветер переменился, или мы ушли далеко. Да и дорога как будто стала ровнее. Топаю след в след за Богатыревым — кто его разберет, мины действительно могли остаться. Стараюсь ступать как можно легче. И, вероятно, потому, что очень стараюсь, хруст каждой сломанной ветки кажется мне оглушительней грома. Который час теперь может быть? Странно, что еще молчит артиллерия…

Она не заставила себя долго ждать. Раздался залп, потом другой, третий. Началось! В темном небе, над верхушками сосен, вспыхнули первые ракеты. Они вспыхивали и гасли одна за другой, небо светлело пятнами то здесь, то там.

Богатырев остановился, как будто натолкнувшись на стену:

— Эх ты!.. Чтой-то не наш пулемет. Отойдем-ка. Пошли налево!

Тон отрывистый, властный. Попугать меня хочет или правда заметил что-то? Деревья начали редеть — впереди вроде опушка. Мы круто поворачиваем обратно в густую чащу. Но тот же пулемет заговорил впереди нас. Богатырев молча отступил и потащил меня за собой. Останавливаемся, прислушиваемся. Такие же точно длинные пулеметные очереди раздаются и справа, и слева от нас.

— Опять они!.. Заблудился я, что ли?!

Тут уже меня прорывает:

— Слушай, дорогой, ты что, за грибами меня в лес повел? Заблудился! Разведчик! На знакомой дороге!

— Тнш-ш-ш!.. Подождите немного…

Он прислушивается. Нет, это не розыгрыш! Дошутился, наверное, до того, что сам ориентировку потерял. Ругаю в душе Бексултанова на чем свет стоит. Богатырев извлек свой фонарик, закрыл его плащ-палаткой, вынул карту, начал всматриваться, сличать что-то с компасом:

— Нет, не заблудился! Вот та поляна, что мы сейчас видели. Вот та, где бой был, где эсэсовцы.

Значит, та поляна у него даже на карте обозначена.

— Вон то дерево, поваленое… Откуда же тут их пулемет взялся? Может, это наши из трофейного бьют? Так, верно, и есть!

Тон опять уверенный, фонарик и карта спрятаны. Идем. Несколько шагов, и над самой моей головой раздается: «Ку-ку! Ку-ку!» Обыкновенная кукушка. Как будто мы на самом деле идем за грибами. И нет ей никакого дела до выстрелов, до грохота орудий. Запрокинув голову, смотрю на верхушки деревьев, ничего не вижу, а все-таки приятно!..

— Что это? В такую дождливую ночь… кукушка? И обстрела не боится.

— Привыкла! — усмехается Богатырев. — Птица тоже ко всему привыкает. — И уже серьезно. — Эта кукушка особенная. Ей, товарищ старший лейтенант, все равно — дождь ли, снег ли — кукует, когда ей надо!

Слышу. Откуда-то из глубины леса доносится ответное: «Ку-ку! Ку-ку!»

— Правильно, значит!

— Что «правильно»? — растерянно говорю я и сам начинаю прислушиваться.

— Изюмская кукушка! Стойте! Рано еще.

Мы замираем. Теперь рядом со мной раздается соловьиное щелканье. Это Богатырев! Пароль у них такой, видно? Из глубины леса доносится ответная трель. Она чище, сложнее: тут и щелканье, и свист, и заливистые виртуозные рулады. Может быть, это настоящий соловей? Услыхал и отозвался: «Я здесь! Я жду!.. Лети!..»

А трель продолжается, призывная, ликующая, настоящая соловьиная песня, в которой соединены и радость жизни, и любовный призыв, и наслаждение своим искусством, и стремление завлечь, увести за собой. Не может быть, чтобы это был просто пароль! Нет, это отозвался настоящий соловей!

— Ходу! — повелительно бросает мне Богатырев. Он молодцевато одергивает гимнастерку, поправляет плащ-палатку, пилотку и, раздвинув обеими руками густые мокрые ветки, ныряет в непролазную чащу. Я — за ним.

А соловей все заливается, зазывая нас, указывая нам дорогу. Мы пробираемся сквозь темные заросли, ветки цепляются за мою фуражку, за плащ-палатку…

У входа в блиндаж совершенно закрытый склонившимися до земли раскидистыми деревьями стоит какая-то фигура, рассмотреть которую невозможно, потому что плащ-палатка скрывает ее всю. Слышен только низкий голос:

— Андрей!

— Зеин!

Возгласы такие радостные, что ясно — встретились друзья. Они долго обнимаются, хохочут, хлопают друг друга по мокрым спинам, целуются, отталкивают друг друга и снова обнимаются. Наконец Богатырев вспоминает обо мне. Еще раз тряхнув солдата, он оборачивается:

— Гляди, Зеин, гостя к тебе привел! Принимай, как родного. Да вы, кажись, и правда, родня — похожи! Вот он, товарищ старший лейтенант, и есть наш Байжандиев!

Высвободившись из объятий Богатырева, солдат очутился возле меня, пристально посмотрел мне в лицо:

— Салем!

…Мы сидим в блиндаже за столом и пьем горячий чай. Блиндаж как блиндаж — самый обыкновенный, только входить в него надо нагнувшись. На земляных нарах, тянущихся по обеим сторонам, спят валетом шестеро солдат. Вместо стола — земляная тумба, на ней коптилка, сделанная из гильзы снаряда. Когда мы вошли, за этим столом сидели, склонившись над письмами, два солдата. Увидев мои лейтенантские погоны, они встали, освободив место. Теперь все спят, а мы втроем — я, Зеин и Богатырев — пьем чай.

Потихоньку рассматриваю спящих и опять замечаю то же бросившееся мне в глаза еще в траншее многообразие национальностей. Я уже знаю, что вон тот светловолосый паренек, который лежит на нарах с самого края, Петров — новенький, только что прибыл с пополнением. А тот черный здоровяк, который лежит с ним рядом и храпит во все носовые завертки, мой земляк — алмаатинец Толеубердиев. Третий на этих же нарах, свернувшийся в позе младенца, огненно-рыжий, — Каримов. А с той стороны — украинец Гриценко и армянин Григорян.

— Знаешь! — Богатырев говорит, прихлебывая чай и весело блестя озорными, зеленоватыми при свете коптилки глазами. Брови и ресницы у него совсем светлые, лицо обсыпано бледными веснушками, но глаза — умные, с лукавой хитринкой. Парень, видно, огонь, первый заводила! Не одно разбитое женское сердце должно быть на совести у такого.

— Знаешь?.. — Он со смаком откусывает кусочек сахара. — А ведь мы чуть не заблудились!

Сухари он грызет, как белка: сгрызет целый сухарь, а потом долго, с наслаждением запивает темно-коричневым чаем. Зубы один к одному — белые, ровные, улыбнется — все лицо осветится. Хорош парень, ничего не скажешь! По дороге я как-то не приметил этого.

— Вот, знаешь, до того у нас дело дошло, что товарищ корреспондент даже обиделся на меня. Куда ты, говорит, такой-сякой, меня ведешь? Может, ты меня к самим фрицам завести хочешь?! Какой же ты, говорит, после этого разведчик, и чей еще разведчик, спрашивается!

И вдруг серьезно:

— Если бы не кукушка, может, и правда к немцам