сейчас повод появился, — насмешливо сказала Ребекка.

— Да, — серьезно подтвердил Михаэль.

— Деньги.

— Деньги дают независимость.

— А раньше ты соглашался с матерью, потому что зависел от нее материально?

— Ты меня не так поняла!

— Тебе двадцать пять лет!

— Ребекка, давай говорить о другом. Пожалуйста…

— Хорошо, — сказала Ребекка, — а то мы опять начинаем ссориться. Деньги — это независимость, согласна, но машины и самолет ты не получишь, если не согласишься принять от отца вторую часть — его оккультные знания.

Михаэль помолчал.

— Ты тоже не получишь свою долю наследства, — напомнил он, — если не примешь способность к ясновидению…

— Прогнозированию, — поправила Ребекка.

— В интерпретации отца это одно и то же, — отмахнулся Михаэль. — Разве он пользовался научными методиками? Нет. Говорил первое, что приходило в голову. Это и называют ясновидением. В тебе есть что-то такое? Ты можешь сказать, что случится со мной через год?

— Нет.

— Ну и как, скажи на милость, ты — или я, или мать, или Сара, — как мы сможем согласиться или не согласиться со второй частью завещания? Что-то у отца произошло с логическим мышлением, тебе не кажется?

— Я подпишу документ, который составит Збигнев, — сказала Ребекка. — Я знаю папу. Если он говорит, что я получу в наследство его способность видеть будущее, значит, я это каким-то образом получу.

— И шесть миллионов в придачу.

— Наверно, — равнодушно сказала Ребекка.

— Хорошо, — сказал Михаэль, — допустим, я подпишу тоже. Оккультные знания, хм… Знания никогда не мешают, даже если они бесполезны. Мне что же, надо будет изучить всю отцовскую библиотеку? Сколько там томов? Тысяч десять?

— Меньше, — улыбнулась Ребекка. — Послушай… Ты ничего не понял… Папа завещал нам это… если мы согласимся. Я смогу предвидеть будущее людей и стран. А ты узнаешь премудрость оккультизма. Вдруг. Будто знал всегда.

— Ты думаешь…

— Это очевидно! Отец всегда точно выражал свои мысли. Ты не жил с ним, не знаешь…

— Почему не жил? Я…

— Господи, сколько тебе было, когда твоя мать… Если отец написал «завещаю свое знание», значит, это так и есть. Как ты получаешь в наследство самолет, которого у тебя не было вчера, так и это… Понимаешь?

— А ты понимаешь, что говоришь? — воскликнул Михаэль. — Откуда мне знать то, чего я вчера не знал? И что мне, черт возьми, с этим знанием делать? Зачем оно мне?

— Никогда не скажешь заранее, — тихо произнесла Ребекка. — Только узнав что-то, начинаешь понимать, как с этим знанием поступить. Только чему-то научившись, понимаешь, что делать со своим умением. Я… я благодарна папе за то, что он завещал мне часть своей личности. Он ведь свою личность разделил на части и оставил нам, чтобы мы… вместе… может, мы окажемся…

— Глупости, — прервал Михаэль сестру. — Ты учишься в Гарварде! Хорошо, ты не физик, а гуманитарий, историк литературы…

— Я пока только…

— Неважно! У тебя научное мышление! Во всяком случае, должно быть. И о чем ты рассуждаешь? Отец завещал тебе свою способность к ясновидению, которой у тебя не было в помине, ты подписываешь бумагу, и в следующую секунду…

— Да, — кивнула Ребекка, но в наступившей темноте Михаэль не разглядел этого движения. Ему показалось, что он вообще перестал видеть окружающее — опустился мрак, даже звезд не было на небе, чтобы хоть как-то осветить поляну и дорогу к дому. Почему? Когда заходило солнце, небо было ясным, неужели за полчаса набежали тучи? Наверно. И холод… Михаэль встал, его почему-то пробирала дрожь, захотелось в тепло, посидеть под торшером, тогда и разговор этот нелепый пошел бы совершенно иначе.

— Да, — повторила Ребекка и тоже встала. Они стояли, почти прижавшись друг к другу, но не ощущали этого. — Проблема в том, что подписать должны мы все — все пятеро.

— Ах, — вспомнил Михаэль, — еще эта Саманта, я все время о ней забываю.

— И если кто-то один… или двое… не согласится принять от отца духовную часть его наследства, то никто не получит ни цента.

— Глупо, — сказал Михаэль. — Надо подписать, конечно. Это же просто слова. Фикция.

— А если? — спросила Ребекка. — Ты не веришь, я знаю. Но — если? Ты не подписываешь и не получаешь ничего. Или: ты подписываешь, и на тебя в ту же секунду обрушивается вся мудрость человечества, все знание о мире… ты готов к этому?

— Глупо, — повторил Михаэль, — так не бывает, и отец это знал. Просто шутка.

— Отец никогда с этим не шутил, — сказала Ребекка и, найдя в темноте руку брата, пожала ему ладонь. — Никогда. С юмором у него были проблемы…

— Пойдем домой, — сказал Михаэль. — Интересно, как мы в этой темноте найдем дорогу?

— Я найду, — сказала Ребекка. — Держи меня за руку. Через минуту появится свет из окон, надо только пройти мимо большого дуба, он загораживает… Видишь?

— Да, — с облегчением произнес Михаэль.

— Ты-то подпишешь, — сказала Ребекка. — Подпишешь, потому что не веришь. А твоя мать? Ей достанется способность к сопереживанию и пониманию сути каждой человеческой личности. Так написал отец. И еще написал…

— Я помню, что там написано, — нервно сказал Михаэль. — Это тем более нелепо…

— Потому что даже ты понимаешь, — спокойно продолжила Ребекка, — что сопереживание так же несовместимо с характером твоей матери, как электрон с позитроном.

— Вот именно, — согласился Михаэль. Он ускорил шаг, и Ребекке пришлось если не бежать за ним, то идти так быстро, что у нее перехватило дыхание. Михаэль услышал, как она всхлипнула, и остановился.

— Прости, пожалуйста, — сказал он. — Почему-то… Захотелось быстрее попасть в дом.

— Да. — Ребекка отдышалась, но продолжала стоять; огни дома светились, будто иллюминаторы круизного лайнера, и что-то происходило еще, о чем ни она, ни Михаэль пока не догадывались, но тем не менее уже знали. — Здесь такое место… после захода, папа говорил, сюда приходят другие мультивидуумы, с которыми он общается, спрашивает совета, что-то советует сам… Он говорил, что…

— Что? — спросил Михаэль, потому что Ребекка не стала продолжать, будто невидимая ладонь прикрыла ей рот, заставив умолкнуть на полуслове.

— Нет, ничего, — пробормотала Ребекка. — Я хотела сказать, что если твоя мать хоть сколько-нибудь верит отцу, то ни за что не подпишет… Разве она способна сопереживать? Нет, я так скажу: разве у нее есть хотя бы малейшее желание сопереживать кому бы то ни было?

Они медленно шли к дому, взявшись за руки. Какая теплая ладонь, думал Михаэль. Какая твердая ладонь, думала Ребекка. Какая короткая дорога, думали оба.

— Ты и Сара не любите Селию, — с горечью произнес Михаэль. — Она совсем не такая, как…

— Для тебя — да, наверно, — согласилась Ребекка. — Но ты… она командует тобой, как… а тебе