вот и придумал эту дурацкую… Кто-нибудь обязательно испугается, не подпишет, и все достанется фонду, которым будет распоряжаться Збигнев. Может, Збигнев Стива и надоумил на все это. Ты знаешь, какими были их отношения?

— Селия, замолчи, это переходит все границы!

— Боишься правды?

— Это неправда! Я не хочу об этом говорить. Извини, я устала и иду спать. Так ты подпишешь бумагу?

— Не знаю. Подумаю. Стив способен подложить мне любую свинью. Даже после смерти. Он мог…

— Ты же говорила, что…

— Говорила. Не знаю. Скорее всего, подпишу. Или нет. Спокойной ночи, Сара.

— Знаешь, не такой плохой рулет, как мне показалось вначале, — сказал Михаэль, доедая последний кусок и подбирая крошки. — И чай замечательный. У тебя все так хорошо получается, Ребекка. Я жалею, что мы мало общались.

— Скажи спасибо матери, — сухо отозвалась Ребекка. — Господи, какой ужасный разговор. Зачем мы это слушали?

— Так получилось, — легкомысленно заявил Михаэль. — По-твоему, мама подпишет?

— Недавно ты утверждал, что — да. Ты хорошо знаешь собственную мать?

— Не знаю, ты права. Мать никогда не рассказывала, что отец так с ней обращался.

— Как с муравьем? Папа… Он был самым добрым человеком в мире.

— По отношению к другим. К тем, кому он помогал.

— И к нам с мамой тоже, уверяю тебя. Он ни разу меня не наказал, а я была не очень-то послушна. Он ни разу не повысил голос на маму, называл ее «моя любимая Сара», и ты бы видел его глаза, когда он смотрел на нее… думал, что никто не видит, а я видела.

— А ты подпишешь?

— Что? Да, конечно.

— Думаешь, отец мог это… ну, устроить так, чтобы мы действительно… Это же невозможно! Наука этого не допускает.

— Тогда чего боишься ты? Я вижу — ты боишься. Подпишешь, и вдруг на тебя свалится все знание, а ты не готов, ты можешь утонуть…

— Ребекка, скажи честно: ты думаешь, отец мог это сделать?

— Конечно. Если он так написал, значит, так и будет.

— И ты готова…

Ребекка промолчала. Медленно поставила чашку на журнальный столик, сложила руки на коленях, она не хотела смотреть на Михаэля, но что-то притягивало, она отводила взгляд, но почему-то получалось, что она все равно видит его глаза, будто пространство в гостиной искривилось, линии замкнулись и невозможно было смотреть на часы, висевшие на стене, потому что она видела не циферблат, а напряженное лицо Михаэля, и даже на собственные ладони смотреть было невозможно, потому что они стали зеркальцами, отражавшими лицо Михаэля, его насупленные брови, плотно сжатые губы и взгляд — она не хотела, чтобы Михаэль смотрел на нее таким взглядом, он не должен был…

— Не знаю, — сказала Ребекка. — Конечно, я… боюсь. И если подпишу… Совсем не потому, что хочу получить деньги… Мне кажется, что без этих денег я буду счастливее, мне всякий раз дурно делается, когда я думаю, сколько что стоит и нужно ли это покупать, мне вещи мешают, они делают меня несвободной, понимаешь, я бы обошлась без них… Но если папа хочет… хотел, чтобы я стала частицей его личности… я не могу оценить иначе то, что он написал… если он захотел, чтобы мы приняли в себя его личность… ты разве не заметил: он разделил между нами самого себя, свою суть, свое «я», он не сделал бы этого, если бы считал невозможным. И еще… если он хотел оставить на земле собственную личность, он бы выбрал… ну, кого-то одного, кому завещал бы… А он разделил между нами четырьмя…

— Пятью, — поправил Михаэль, — мы все время забываем о Саманте, которая даже на похороны не изволила приехать.

— Да, Саманта… Хорошо, между пятью. Значит, мы пятеро не просто получим какие-то отдельные папины способности. Мы станем… я не знаю, мне так кажется… мы станем одной личностью, понимаешь? Каждый потеряет частицу себя и приобретет частицу другого.

— И я стану немного тобой? Это было бы замечательно!

— Пожалуйста, Михаэль! Не надо шутить такими вещами! Твоя мать… Сейчас она эгоистичная, не очень умная… извини, что я…

— Ничего…

— Она физически не способна к состраданию. Потому и папу бросила — может, она и хотела бы остаться, но не могла, он стал ей чужим, противным человеком… Она получит способность к состраданию, а это значит — будет забывать о себе, полностью соединяться с чужой болью… Папа так делал, и Селия тоже будет делать так, и значит, когда подпишет бумагу, она станет иной. Она не сможет принять наследство, не обладая даром сострадания, — и у нее этот дар появится, ты понимаешь это? Ты представляешь, какая это будет для нее ломка? Она выдержит? Она об этом думает?

— Нет, — сказал Михаэль. — Наверняка нет. Ей такое и в голову не приходит.

— А тебе? Ты тоже станешь другим. Знание… это труд, напряжение сил, стремление к цели. Ты совсем другой. Ты… Извини, что я так… но ты тряпка. Ты делаешь все, как тебе говорит Селия. Разве нет?

Михаэль опустил взгляд. Линии, протянувшиеся по комнате, разорвались, обрывки повисли и медленно спланировали на пол, зеркала потемнели, и стол опять превратился в стол, а часы на стене показали стрелками: одиннадцать тридцать две. Поздновато. И устали все сегодня.

— Да, — сказал Михаэль. — Я всю жизнь, сколько себя помню, ощущал мамину силу.

— Ты называешь это силой? На самом деле это бессилие — она хотела властвовать, а ни над кем не получалось, только над тобой.

— Наверно. Я хотел… уйти, убежать. Когда мне было четырнадцать, это самый резкий возраст… я уехал утром в автобусе в Бертон, вместо того чтобы пойти в школу. Просто сел и купил билет — на все деньги, что у меня были для завтрака.

— Представляю, — пробормотала Ребекка. — Когда тебя вернули домой, наказание было…

— Вернули? — кисло усмехнулся Михаэль. — Я вернулся сам. С полдороги. Мне стало страшно. Я не привык. Мне нужна была команда. Сделай так. И так.

— Господи… Ты вернулся?

— Да. Я опоздал всего на полчаса и сказал, что нас оставили в школе… придумал что-то. Мама, кажется, не поверила. Тем не менее меня не наказали, и больше никогда об этом не было сказано ни слова.

— Вот видишь. Поэтому папа и завещал тебе именно знания. Ты станешь другим, потому что иначе оккультные знания останутся для тебя недоступны. Это тоже будет ломка… Может, даже хуже, чем для Селии. Ты готов?

— Я всю жизнь мечтал, чтобы меня кто-нибудь сломал! Мечтал стать другим! Я хочу… Я подпишу, Ребекка. После твоих слов — точно подпишу, и будь что будет.