небо резко потемнело, как будто выключили свет. Без лишних слов мы подхватили тело и понесли в часовню.

Существует мнение, основанное на исследованиях ученого-сумасброда, что человеческая душа весит двадцать один грамм. И хотя его методы в современных условиях не выдерживают никакой критики, и эту теорию опровергли много лет назад, есть в ней некая доля романтики. А еще красота, которая заключается в том, что наши души реальны, осязаемы и обладают собственным весом. Пусть даже в научных кругах эта идея утратила актуальность, она настолько притягательна, что мы отчасти воспринимаем ее как истину.

Я тоже верила в нее. Пока не умер отец. Тем не менее, лежа на моих коленях, он становился не легче, а тяжелее, как будто бремя смерти давило на него медленно и непреклонно, все глубже проникая внутрь. Я отчетливо ощущала его агонию. Воздух срывался с папиных губ, стремясь быстрее покинуть умирающее тело, и частички дыхания взмывали вверх, словно крохотные светлячки, унося с собою малюсенькие кусочки его самого: то, как он смеялся и обнимал меня; присущий ему запах табака; его добрые прикосновения или пожатия плечами, когда я плохо вела себя или теряла терпение. Однажды папа отвез меня на ярмарку и купил два мороженых, потому что первое я уронила. Мне вспоминались его бежевые свитера с круглым вырезом, то, как он похлопывал ладонями по рулю в такт джазу, а еще ощущение покоя и радости, которое долго не отпускало меня после времени, проведенного с ним рядом. Ощущение, улетучившееся в тот день, как пух с головок одуванчиков, которые мы обычно вместе сдували в нашей маленькой сказочной долине. Я никогда не возвращалась туда после смерти отца, ведь без него это был бы просто парк с деревьями и крытыми площадками для отдыха, где больше не летали феи.

Мальчика мы несли в молчании. Он выглядел совсем худым, кожа да кости, поэтому мог показаться легким, на деле же весил довольно много, как все мертвецы, поскольку его пустое тело отяжелело и раздулось от морской воды. Должно быть, со стороны наша беспорядочная процессия, направляющаяся к убогой серой часовне, выглядела довольно странно. Позади нас волны в мрачном ожидании разбивались о берег, ничуть не сожалея и не стремясь извиниться за то, что отняли у этого подростка жизнь.

Когда мы поднялись на дюну, я заметила скорчившуюся возле угла часовни Джесс, которая бессмысленно переводила взгляд с двери на пустынную местность вокруг и обратно. Сейчас она походила на загнанного в клетку бешеного зверя.

Спир, державший голову и плечи мальчика, тоже постоянно оглядывался. Трудно было предсказать, как он поведет себя в дальнейшем.

Ангел, по-прежнему одетый в нелепую кожаную куртку и увешанный множеством цепочек и кулонов, ворошил угли в угасающем костре и при виде нашей процессии нахмурился.

– Кто на этот раз? – с жестоким безразличием уточнил он.

– Мальчик, – крикнула в ответ тетя Шарлотта. – Подросток с судна.

Ангел смутился на миг, затем равнодушно пожал плечами, а я вдруг остро ощутила, что он мне совсем не нравится, и в душе его глубоко укоренилось нечто неприятное.

Ангел посмотрел прямо на меня, словно прочитал мои мысли, и медленно растянул губы в улыбке. Я отвернулась.

Мы направились к двери часовни. В висках стучало от обезвоживания, сводило желудок, ноги будто начали наливаться свинцом, и в голове сама собой мелькнула непрошенная мысль: если что-то не предпринять, скоро эта часовня может заполниться телами.

Мы осторожно уложили мальчика – не могу сказать, что для отдыха, поскольку выглядел он каким угодно, только не спокойным. На юном лице до сих пор отражались мучительные страдания.

Я взглянула на другого мертвеца, имени которого так и не сумела вспомнить – разум будто окутал туман, так что слова и основные воспоминания начали ускользать. Мужчина, чья кожа уже приобрела восковую бледность, лежал с закрытыми глазами и в целом выглядел безупречно: ни оторванных конечностей, ни ран, ни каких-либо признаков насильственной смерти. Утопление не оставляет видимых следов. Возможно, его тело корчилось, глаза вылезали из орбит, а легкие горели огнем – каждая частичка плоти отчаянно сопротивлялась разгулявшейся стихии, и все же сейчас в нем не было ни единого изъяна. Вот только остановившееся сердце больше не гнало кровь по венам, и дыхание прекратилось. Теперь он лежал здесь, совершенный мертвый человек, которому ничто не мешало бы жить, если бы не вода, пропитавшая его насквозь.

– Нужна монета, – заявил Бутылконос. – Он ведь из моряков.

Никто не ответил.

Я порылась в многочисленных карманах, требовавшихся для спасательного снаряжения, ничто из которого до сих пор никак не помогало мне выжить, и обнаружила, что они пусты. Все, что в них было, теперь покоилось на дне морском.

Тетя Шарлотта похлопала по своему промокшему твидовому пиджаку.

– Постойте, – громко заявила мама, невзирая на то, что здесь, в церкви, лежали два покойника, – какая монета?

Бутылконос откашлялся и сплюнул в угол часовни. Это выглядело настолько грубо и непочтительно, что, казалось, даже сам звук, эхом разнесшийся по крошечному помещению, источал порицание.

– Для паромщика…

– Ой, да бросьте, – вздохнула мама.

Бутылконос подошел совсем близко, и я ощутила исходящий от него запах дрожжевой сырости, напоминающей гниль.

– Ты до сих пор не поняла, куда попала, девочка. – Капитан растянул губы в неприятной улыбке. – Дай парню монетку для паромщика. Тот приходит по ночам. И весь сказ. Когда я был совсем мелким, жил в деревне один человек, к которому люди и близко не подходили. Хотя все его знали. – Бутылконос замолчал и взглянул на наши испуганные лица. – Порой он просыпался среди ночи от звуков голоса, который приказывал ему выводить паром. И он не спорил. Вставал с кровати, спускался к своему судну и обнаруживал, что оно уже низко сидит в воде, как будто на борту есть некий груз. Паромщик наблюдал, как оно погружалось все ниже и ниже, потом в какой-то момент говорил: «Хватит» и плыл сюда, на Орлон. А когда паром причаливал к берегу, то начинал постепенно подниматься из воды, поскольку его невидимые пассажиры высаживались на сушу. Каждый из них оставлял на пароме монетку в качестве платы за проезд. Паромщик ни разу никого не видел, зато прекрасно слышал голоса тех, кто сходил на берег, и других, которые их здесь ждали.

Маленькая часовня совсем отсырела, и холод пронизывал до самых костей. В воздухе пахло влагой и могильными камнями. Во мне все глубже поселялся страх. Я взглянула на белые, как кость, глаза мальчика и достала монету, завалявшуюся в кармане куртки.

– Возьмите, – дрожащим голосом проговорила я, сунула