Грущев встал с дивана, потянулся, пощупал правый бок, где вдруг возникла легкая боль, зашел в ванную комнату. Позавчера они с Сашкой были в ресторане по случаю дня рождения одной его сотрудницы. Потом вдвоем поехали ее провожать. Живет она в тихом пригороде. Чуть не в дачном месте. Домина огромный. И со всеми удобствами — с ванной, водопроводом, канализацией, центральным отоплением… Это она ему говорила — именинница. Прижималась в электричке. Глазки строила. Причем незамужняя. Муж у нее, Сашка говорил, умер странно. От какой-то неизвестной болезни. Ну, царство ему небесное. А симпатичная — прямо киноактриса! И откуда такие берутся? Кроткая, кажется, вот-вот заплачет… Так и хочется пожалеть, приголубить. Светлана Викторовна, Света, Светочка! Очень она приглянулась. «Раз бабами стал интересоваться, значит — отлегло, — усмехнулся Грущев. — Значит, потеряли менты след, А бабенку эту нужно держать на примете. Обязательно. На всякий случай. Место тихое, можно сто лет прожить и никто про тебя не спросит, никто не поинтересуется…»

Он быстро, но тщательно побрился, оделся, взял ключи и авоську и вышел на лестничную площадку, собираясь сходить в магазин. Подергал за ручку, проверяя, защелкнулся ли замок, и вдруг дверь напротив открылась и кто-то поманил пальцем из коридорной полутьмы. Человека не было видно, только кисть руки и длинный костистый палец. У Грущева похолодела спина, и он, не отдавая себе отчета, словно загипнотизированный, шагнул в коридор. Дверь за ним захлопнулась, и мрачный голос сказал:

— Пройдите!

«Как узнали где я? Как выследили?» — мучился он в догадках, пока делал несколько шагов по коридору. Вошел в давно не убираемую комнату.

— Садитесь!

Грущев обернулся. Тип, заросший недельной щетиной, красными похмельными глазами смотрел на него. И захотелось шмякнуть ему по роже, пусть не кулаком, авоськой… Облегченно вздохнув, Грущев уже твердым шагом прошел в конец комнаты и сел на стул. Ему стало весело. «Ну, устрою я тебе сейчас концерт, ханыжка!»

— Извини, браток, — начал незнакомец своим мрачным голосом. — Уже несколько дней я тебя наблюдаю. Вижу, человек ты здесь новый и по лицу — порядочный. Просьба у меня, помоги, — он зашмыгал носом и сел у двери прямо на пол. «Сейчас денег будет просить на опохмелку…» — понял Грущев.

— К нашим, к кому не обращусь, — не верят. Смеются. Но хоть ты поверь. Сейчас я тебе покажу. — Он тяжело поднялся, открыл дверь кладовки, вытащил оттуда большую спортивную сумку, расстегнул и перевернул. Из нее на пол плюхнулись пачки денег.

Грущев остолбенел.

— Забери их у меня, — незнакомец пнул кучу. — Погибаю через них. Забери, будь другом…

— Откуда они у тебя… э-э-э, не знаю, как зовут? — наконец овладел собой Грущев.

— Иван. Зови просто — Иван. Грабанул тут я одних спекулянтов — узбеков. Яблоками торговали. Обозлили они меня. Да, не впрок пошли эти деньги. Запил я по-черному. И раньше бывало. Но не так. Попьешь маленько и на работу… Как все. А тут каждый день, с самого утра. И остановиться не могу. А сжечь жалко, — он опять пнул кучу.

— В милицию отнеси. Сдай, — осмелел Грущев:

— Не-е, — протянул уныло тот. — Не могу я так.

— Боишься?

— Чего мне бояться? Обидно — опять их вернут кровопийцам… Ведь как ни пойду на базар — их целые орды, ухмыляются нагло… Забери хоть половину… Сжалься. Ведь пропадаю… — Он шел за Грушевым до самой двери и тянул свое: — Возьми, возьми…

Нужно мотать отсюда и побыстрее. Сейчас же! Наверняка за этим алкашом милиция следит. Он же говорил, что не к одному обращался, не одному предлагал… А если придут, то обязательно поинтересуются и Грущевым — почему здесь? Откуда?

Он заскочил в квартиру, схватил саквояж, и таким маленьким, таким легким он ему показался. Выскочил на лестничную площадку и, бросаясь словно в омут, кинулся вниз по лестнице. Опустил ключи от квартиры в почтовый ящик. Вышел на улицу. Огляделся — ничего подозрительного. И заторопился в метро. Там можно запутать следы.

Грущев поплутал в метро на всякий случай. Потом купил шампанского и коньяка. Мысль, что он нигде и никому не нужен, преследовала его до самой станции. Выйдя на перрон, глянул на часы, была половина третьего. Времени уйма. Пока Светлана Викторовна работу закончит, пока доедет… Может, еще куда зайдет…

И от нечего делать он углубился в березовую рощу, с удивлением поглядывая на белоснежные стволы, на зеленые листья с мягкой желтизной… «Черт те что, лето проходит, а я в лесу ни разу не был… Вот жизнь дурацкая!» — эта мысль еще прибавила горечи.

Вышел на уютную полянку, снял пиджак, выбрал место почище от туристского мусора, постелил пиджак и лег. Саквояж поставил под голову. Но он был слишком высок и жесток, ломило шею. Пришлось поставить рядом, слева, и мертвой хваткой вцепиться в ручку. Здесь была вся его жизнь, итог его жизни и взять саквояж можно было только с ним — с Грущевым.

От земли пахло нагретой зеленью, а небо такое голубое, такое безбрежное, словно море в его родном Геленджике. И в этом море высоко-высоко лодочкой плавал коршун. И причудилась явь, что опять он мальчишка, что живет он там же — в старом кирпичном доме, на первом этаже, в большой квадратной комнате. И матери его, вечно загруженной общественной работой, нет дома. Где-то бегает по своим профсоюзным делам. А на улице ждет братва, потому что на пляж привезли такое редкое и такое сладкое в те послевоенные годы мороженое. А денег достать не может никто кроме Афоньки. И он старается… Подобранным ключом открывает верхний ящик комода, где мать хранит общественные деньги, и только берет из пачки несколько бумажек, как левое ухо режет нестерпимой болью, так режет, что он кричит.

— Ах, паскудник! — говорит кто-то голосом соседки, тети Глаши. И, выворачивая ухо, тянет в сторону. — Ну-ка, пойдем со мной!

Боль такая нестерпимая, что он пошел за болью. Пошел неудобно согнувшись, чтобы как-то ослабить ее. Но боль не ослабевала, он закричал и… проснулся. Схватился за ухо. Боль была, но не такая уж сильная. Поднес руку к глазам, между пальцев торчал большой рыжий муравей.

Грущев выругался вслух. Тряхнул головой. Сердце билось учащенно, а в душе такая безысходность, хоть вешайся.

Медленно поднявшись, он встряхнул пиджак, взял саквояж и побрел.

Дальше все произошло, как он и предполагал. Полседьмого Света вышла из электрички и направилась было домой, но он встал на ее пути:

— Здравствуйте, именинница! Уже и не узнаете?

Она тихо ахнула, заулыбалась, взяла его под руку. Потом они зашли в кафе, поужинали. Грущев видел в ее глазах радостный свет. И ему казалось, что он в жизни