не встречал женщины более беззащитной, более симпатичной.

Ночью Грущева разбудила тревога. Было тихо. Рядом, удобно положив руку под щеку, спала Света. Что же встревожило его? И вдруг мигающий свет резанул по глазам: «Милиция!»

Он вскочил. Мигалка работала совсем рядом. «Все! Конец!» Он взялся за брюки, бросил. Схватил саквояж и заскочил в туалет. Выхватил пачку сотенных, засунул ее в унитаз, вторую… Третья не лезла. «Стоп!» — прикрикнул он на себя и вытер рукой со лба пот. — Стоп! Чего это я… Несколько минуту меня есть. На веранду. Нет, на чердак! Пока откроют… Я в сад… А там посмотрим!» — он повернулся.

— Что ты делаешь, Котик? Зачем прячешь деньги? — Света стояла в дверях, придерживая рукой полу халатика.

— Милиция! — прошипел Грущев.

— Где?

— Вон подъехали.

— Где, Котик?

— Мигалка! Видишь…

— Глупый, — Света неожиданно сильными руками отодвинула его, достала из унитаза пачки денег. Встряхнула. — Глупый, разве можно так волноваться из-за пустяков?! — и пошла в комнату. Халатик плотно облегал ее точеную фигурку. — Здесь, рядом с нами станция скорой помощи. Так что привыкай. А хочешь, переедем от этих мигалок, чтобы тебя не раздражали. С такими деньгами все можно.

Она разорвала обертки и тремя дорожками аккуратно разложила купюры на диване.

— Пусть сохнут, — повернулась она к Грущеву. — Тебе будет хорошо со мной, если будешь слушаться, — и взглянула на него кроткими невинными глазами. — Ну, иди ко мне. Иди же!

«Кажется, тут я влип!» — холодея, подумал Грущев. И опять будто резанула ухо страшная боль. И он пошел, потому что больше идти ему было некуда…

Света быстро уснула, а Грущев не спал. Он повернулся к ней спиной и лежал с закрытыми глазами. «Нужно линять… Поулыбаться, поцеловать, когда пойдет на работу. А затем…» — он вдруг почувствовал за собой осторожное шевеление. На нем поправили одеяло… «Она не спала! Интересно… Что дальше?» — он равномерно сопел и представлял, как медленно поднимается Света, как перелезает через… конечно, через спинку, не через него же… Теперь можно открыть глаза…

Света накинула халатик, поверх него плащ и, воровато поглядывая на Грущева, ловко собрала сотенные с дивана, вытащила из-под койки саквояж. «Ну, сука! — задохнулся от ярости Грущев. — Теперь молись… — но тут же спохватился. — Зачем? С деньгами она меня одного дома не оставит. Понимает, что смоюсь… Так еще лучше. Выслежу… Запрячет она деньги, уйдет на работу, а я за саквояж и — тю-тю! Без шума, без скандала…»

Он дождался, когда скрипнула дверь, и по-кошачьи, неслышно выбежал на веранду. Света шла торопливо по садовой дорожке. И вдруг Грущева бросило в жар — какая-то тень метнулась за ней следом. Он выскочил на крыльцо, хотел крикнуть, но слова застряли в горле.

— Вы забыли шляпу, гражданин Грущев, — кто-то прошептал чуть слышно.

К окрику, к борьбе Грущев был готов, он воспитал в себе мгновенную реакцию на все эти милицейские штучки, но шепот… На какое-то мгновение он растерялся и двое взяли его за руки.

— Волга, я — Обь. Все в порядке. Машину к подъезду, — опять прошептал тот, что был справа.

Через минуту фары осветили Свету с саквояжем. Ее вел под руку незнакомый парень, Света вырывалась, но парень держал крепко. Серая «Волга» неслышно остановилась у крыльца.

— Пройдем в комнаты, — опять шепот!

— Какого черта вы шепчетесь? Кто вы? — закричал Грущев.

Вспыхнул свет на веранде, и Грущев узнал оперуполномоченного ОБХСС Спирина.

— Узнали?! — прошептал Спирин. — Представляться не нужно? А это мои коллеги из московской милиции, — показал он широким жестом.

— Перестаньте шептаться, ну пожалуйста, — тоже шепотом, чуть не плача, попросил Грущев. Шепот действовал ему на нервы.

— Не могу. От волнения горло перехватило… — пояснил Спирин.

— Издеваешься, мент! — рванулся было Грущев, но, вспомнив про саквояж у Светы, остановился. — Этот саквояж не мой. И деньги в нем не мои. Не докажете…

— Не нервничайте, гражданин Грущев. Сейчас не это главное. Вы просто не представляете, как я рад встрече с вами, честное слово, — ласково улыбаясь, прошептал Спирин.

И это была правда.

с. Рыбное, 1983 г.

ВОЛЧЬИМ СЛЕДОМ

Повесть

Парная кровь пьянит. Матерая волчица мечется по загону среди обезумевших овец. Безжалостные клыки рвут глотки, бока… Волчица вся в липкой овечьей крови. Овцы, шарахаясь из угла в угол, топчут вывалившиеся внутренности, давят друг друга. Блеяние, перестук копыт, хрип сливаются в адский шум, среди которого лишь волчица молчалива и неслышна как тень.

Но вот ударил запоздало ружейный выстрел, и волчица, взвизгнув от страха, как последняя дворняжка, прямо по спинам сбившихся в кучу овец, бросилась прочь. Вслед ей плеснуло огнем еще раз, еще… Взъярились осмелевшие собаки, забубнили людские голоса…

Волчица остановилась далеко от загона — запаленная, усталая. Долго терлась о траву, очищаясь от засохшей крови, лизала избитые лапы, то и дело отрываясь, прислушиваясь. Потом села, задрала к звездному небу остроносую морду и замерла. Огненные сполохи зарниц, свидетельницы далеких гроз, отразились на мгновение в ее глазах. Волчица раскрыла пасть, ее горло начало подергиваться, как вдруг ночной ветерок донес запах — запах того человека, что забрал из ее норы волчат. Двух, задушенных, она нашла у овечьего загона, а запах третьего потерялся на проселочной дороге. И вот сейчас возник вместе с запахом человека.

Волчица почувствовала боль в набухших сосках, прыгнула за куст. Мимо, загнанно дыша, прошел человек с тяжелой ношей на плечах. От него пахло человеческой кровью, падалью. Вздыбила волчица шерсть, оскалила клыки и двинулась следом.

У последних кустов она затаилась. Неподалеку суетился ее враг. Он засыпал землей свою ношу. Неуверенность была в его движениях, и, почувствовав эту неуверенность, волчица подобралась ближе. Ее волчонок где-то здесь, совсем рядом. Но память о недавних выстрелах и вечный страх перед могуществом двуногих удерживали ее от прыжка.

Человек резко наклонился, тотчас под ним взвизгнул волчонок, и волчица решилась. Присев на мгновенье, она прянула вперед, вверх. Удар грудью, и клыки впились в шею врага. Звонко треснули пистолетные выстрелы… Волчица, прихрамывая, уходила в темноту, за ней бросился волчонок. А человек, шатаясь и падая, повернул прочь от поселка…

I

Дверь купе с шумом откатилась, и молоденькая курносая проводница, игриво щуря глаза, пропела:

— Витенька, твоя станция. Витенька-а-а-а!

Он терпеть не может, когда его называют «Витенька». Тем более, девушки. Симпатичные… Но они как-то узнают об этом и начинается «Витенька да Витенька»… Тьфу! Что он им, мальчик?! Армию отслужил — Витенька, окончил первый курс спецшколы милиции, между прочим, на «отлично», и опять — Витенька.

Да еще на практику направили