class="p1">Чтобы попасть в собачий стационар, нужно было напялить стерильные халаты и бахилы. В голубом безразмерном халате Маня стала похожа на кита, выбросившегося на берег. Она с трудом дышала, так было жарко, и никак не могла натянуть на шлепанцы пакет.

Раневский нагнулся и помог. Она держалась за его плечо и послушно подняла сначала одну, потом другую ногу.

В небольшой комнате на длинном медицинском столе помещались две или три клетки, все пустые.

Раневский ничего не понял — а где собака-то?..

— Да вон она, в первом боксе, — зашипела Маня. — Вы не заметили!..

И впрямь на дне клетки обнаружилось странное существо, не похожее ни на одно известное Дмитрию Львовичу.

Существо состояло из тонких птичьих костей, крохотного лысого черепа и чешуйчатой грязной кожи.

Майор подошел поближе и, преодолевая отвращение, посмотрел получше.

Кожа на черепе пришла в движение, открылся мутный глаз. Существо судорожно вздохнуло.

— Ты моя хорошая, — неистово зашептала Маня, оттесняя майора плечом, — ты моя дорогая. Ты держись, держись. Тут доктор Пушкин и медсестра Настя. Они тебе не дадут пропасть. Ты, главное, не сдавайся, ты старайся, старайся.

Глаз шевельнулся и словно нащупал Маню.

— Ты сейчас терпи, все терпи, — продолжала та. — А потом мы тебя откормим, будешь есть и спать, есть и спать в тепле. И поправишься быстро. Что ты любишь? Печенку любишь? Или куриный бульон? Ах да, ты же не знаешь! Ну, ничего, я тебя научу, станешь гурманом и сибаритом. И главное, толстой-претолстой, ну, как я!..

С носа и подбородка капали крупные капли, то ли слезы, то ли пот, оставляли на медицинском столе частые лужицы.

Что-то вдруг зашевелилось, словно отдельно от существа, и стало понятно, что это хвост — тонкий «крысиный» хвост слабо шевелился. Существо радовалось Мане и слушало ее.

Майор повернулся и вышел за дверь.

Сердито сопя, он содрал с себя халат, запихал в пластиковый бак «Для отходов класса „А“», сотрясая шкафы, прогремел шагами по коридору, перепутал двери и оказался в кабинете, где доктор Пушкин осматривал попугая.

И доктор, и сестра, и сопровождающие попугая лица уставились на него. Должно быть, вид у него был неважный.

— Кто принес вам эту… собаку?!

Пушкин поправил на носу маску.

— Так ведь… жена ваша, знаменитая писательница. Я же сказал! А вы не в курсе?

— Я в курсе! — рявкнул на него Раневский. — Где она ее взяла?!

— Сказала, возле памятника Ленину, на скамейке.

— Чья собака?!

— Да не говорит…

— Я ей покажу — не говорит! — прорычал майор.

И пошел было прочь, но опять ошибся, наотмашь распахнул дверь в приемную, где толкались люди и звери.

— Вам туда! — Василий Иванович подбородком показал, куда именно майору нужно. — Вы остыньте пока, я подойду. Настя, подушку со льдом ему!

Хорошенькая девушка Лера сидела подле сестринского стола и лила слезы.

— Где Маня?

— Она… там еще… с Лидо… Она с ней говорит, а я… я не могу… мне страшно, я малодушная.

— Вы слабоумная, — сказал майор очень тихо. Он всегда в бешенстве начинал говорить очень тихо. — И если этот доктор на самом деле заявит, я у него заявление приму! И прослежу, чтобы ему дали ход!

— Да это не я, не я, — заголосила Лера, — это мама! Лидо была у мамы, а мама считает, что самое страшное — перекормить. Говорит, что всем нужно рты позашивать! Она говорит, что разожраться проще простого, а как потом худеть?!

— А при чем тут собака?! — осведомился майор еще тише. — Собак нужно кормить! И лошадей! И попугаев!.. Да и людям тоже приходится есть. Чтобы не умереть с голоду.

Лера повернула к нему залитое слезами лицо:

— Я ее оставила маме! Мама хотела как лучше! Она просто не знает, у нас никогда не было собаки…

— Что здесь происходит? — Маня подошла, на ходу развязывая тесемки халата, мокрая с головы до ног и красная как помидор. — Вы ругаетесь?

— Нет, — отрезал Раневский.

— Он хочет дело завести, — проикала Лера. — Пожалуйста, пожалуйста, не надо! Мама мне сказала собаку выбросить, а я все не могла. А потом прибежала ваша жена и отнесла сюда. Если мама узнает, что я не выбросила, она меня убьет!.. А если еще штраф!..

Майор и писательница стояли над рыдающей девушкой, как две скалы — очень высокие и очень каменные.

Они стояли и молчали.

Молчали они так, что было бы в сто раз лучше, если бы орали и бесились.

Медсестра принесла резиновый блин, наполненный льдом, и сунула Мане.

— Василий Иванович сказал приложить.

Маня с недоумением посмотрела на блин, а потом приложила к одной жаркой щеке, а потом к другой. И на секунду закрыла глаза.

Потянула Раневского за руку, он покорно шагнул, легонько толкнула на стул, водрузила блин ему на голову и почесала мокрую майорскую шею под волосами — утешила.

Он тут же закрыл глаза.

Время шло. Все молчали. Ничего не происходило.

Лера утерла личико салфеткой, немного повсхлипывала для порядка, поправила сарафан, посмотрела на Маню и Раневского и перевела взгляд на плакат «Анатомическое устройство млекопитающего».

Все еще ничего не происходило.

— Ему плохо, да? — в конце концов спросила Лера у Мани деликатным шепотом. — Давление?

Маня сосредоточенно кивнула.

Одной рукой она держала ледяной блин на голове майора, а другой все гладила сзади его мокрую шею.

— Остыли? — прогремел из коридора бас доктора Пушкина. — Да что вы его чешете, мадам, он не киса! Дома почешете! Сейчас же приложите лед к колену!

Раневский поднял голову и посмотрел ей в глаза.

Маня медленно подумала, что такую сильную эротическую сцену, которую они только что вдвоем пережили, она, пожалуй, не смогла бы описать в романе, ибо описывать решительно нечего.

Тем не менее сцена была. Глубоко эротическая.

Маня неловко села и пристроила блин на сарафан.

— Значит, гоните деньги за следующий день, — распорядился доктор, — препаратов никаких не надо, все есть, но хорошо бы купить электрическое одеяло с регулятором. У нас резиновые грелки, приходится каждые два часа менять. Принесете?

— Я не знаю.

— А кто знает? — удивился доктор. — Пушкин, что ли?

Тут Маня очнулась.

Блин поехал с колена, упал и больно стукнул ее по большому пальцу, она отдернула ногу, железный стул загремел.

— Спасибо вам, — фальшиво и громко заговорила она, как не вовремя включенный приемник. — Если бы не вы, совсем бы умерла собака, а так жива! Я заплачу, конечно, заплачу! Вот она поправится, и я вас приглашу в ресторан, в самый лучший! Или на концерт в филармонию! Или куда хотите! И сфотографируюсь для вашей клиники, и благодарность напишу!