я, что она как‐то причастна к убийству. Ведь рассказала же, как было дело. Марченко выгнала ее ни с того ни с сего, и пришлось Даше искать пристанище.

— Звучит складно, — Виктор с грохотом отодвинул соседний стул, на который уже пристроил ноги. — Только верится с трудом.

— А ты поверь, — не унимался Виталий, и майор взглянул на него с удивлением:

— Втрескался ты в нее, что ли?

— Она очень хорошенькая, — уклончиво ответил оперативник. Винниченко развел руками:

— Тогда все понятно, — он крякнул и потер поясницу. — Сегодня утром еле разогнулся. Татьяна скипидаром натерла — вроде полегчало.

— Отлежался бы сегодня, — буркнул Лещев. — Небось на полгода отгулов накопилось. Мы бы сами…

— Я вижу, как вы сами. — Следователь сделал усилие и встал. — Вот что, голубчик. Хочется тебе или не хочется, а мы сейчас поедем к этой Даше.

Капитан замотал головой:

— Я категорически не согласен. Девушка сейчас в институте, зачем привлекать внимание ее однокурсников?

— Не беспокойся. — Виктор прошествовал к двери и снял пальто. — Держу пари, ее там нет. Даша написала заявление на три дня, а прошли только сутки.

— Ну что мешает нам прийти к ней вечером? — заканючил Виталий. — Адрес я знаю, найдем быстро.

Майор вздохнул:

— Вот смотрю я на тебя и диву даюсь. Ты опытный милиционер, Виталя, а плетешь такую чушь. Ты должен сейчас молиться, чтобы Даша оказалась дома, а не сделала ноги.

— Так уж и молиться, — скривился Лещев — убежденный атеист. Винниченко не мог сказать то же самое о себе, хотя никогда никому не рассказывал про свою бабушку, жившую в российской глубинке. Родители привозили его к ней на лето, чтобы ребенок попил коровьего молока и поплескался в речке. Маленький Витя любил такие поездки. На следующий день они с бабушкой шли в лес, зеленевший в двух шагах от деревни, и собирали ягоды, какие найдут. Летом нападали и на грибы, робко выглядывавшие из травы. Бабушка доставала ножик и надрезала ножку.

— Видишь, Витюшка, как нужно их собирать, — она говорила напевно, протяжно. — Если просто вырвать — грибницу испортишь и грибов здесь больше не будет.

Мальчик с удовольствием внимал ей. Бабушка будто открывала перед ним дверь в какой‐то неведомый мир, полный тайн.

— Не буду вырывать, — обещал он и прикладывал к сердцу маленькую ручку. Такой жест Витя увидел в кино, и он ему очень понравился. Что может быть убедительнее такого жеста? Бабушка смеялась:

— Ладно, пойдем. Мне еще обед готовить.

Все блюда казались мальчику необыкновенно вкусными, особенно пирожки с зеленым луком и яйцом. А после вечерних блинов бабушка отводила внука в маленькую комнатку с панцирной кроватью, на которой возвышались подушки, и укладывала спать с неизменной сказкой на ночь. Сказки бабуля сочиняла сама. Читала она плохо, по слогам, и это тоже казалось необычным. Бабушкины сказки были гораздо интереснее тех, из книжек, приносимых мамой. В углу висела какая‐то небольшая картинка, изображавшая женщину и младенца, почерневших от времени, и бабуля, бросая на нее взгляды, украдкой крестилась, а один раз прочитала молитву при Вите.

— Бога нет, — сказал он с какой‐то гордостью от переполнявших его знаний. — Так все говорят. Его никто никогда не видел.

Бабушка не думала с ним ругаться, она всегда улыбалась — кротко и грустно.

— Бог есть, деточка, — не соглашалась она. — И неважно, что его никто не видел. Разве мы видим любовь, ненависть? Тем не менее они существуют.

Бабушкина молитва, как и ее сказки, действовала успокоительно. Витя быстро засыпал. Да, как он любил ездить в маленькую деревеньку под Рязанью, как любил… С началом войны все прекратилось. Папа ушел на фронт, мама осталась с двумя детьми — тринадцатилетним Витей и пятилетней Катей. Они уехали в Мурманск к тетке, искренне надеясь, что враг до них не доберется. Да, он не добрался, но в сорок втором пришла похоронка. «Погиб смертью храбрых» — эти слова казались мальчику слишком будничными, не передающими всей трагедии. Только потом он понял, что трагедия была только для его семьи, но это не уменьшило боли. Мама писала письмо бабушке, несколько раз бросала его, потому что душили слезы, и через два месяца бабушкина соседка, тетя Глаша, написала, что бабушки больше нет, она ушла вслед за своим сыном. В тот момент Витя понял: детство кончилось, ему всего четырнадцать, но он уже вступил во взрослую жизнь. Через три года мальчик попытался сбежать на фронт, но война уже заканчивалась, и у него ничего не вышло — поймали и возвратили назад.

— Ты должен окончить школу и продолжить учебу в институте, — сказала мама. — Теперь ты единственный кормилец, но можно учиться и заочно.

Так Виктор и сделал. Он поступил в университет на юрфак, устроился на завод токарем — эту профессию он получил в школе — и стал помогать матери.

Все эти события пролетели перед глазами следователя, как кинолента. Наверное, его лицо приняло мечтательное и доброе выражение, потому что Лещев с удивлением уставился на майора:

— Ты с нами, Витя?

Винниченко дернулся, сразу почувствовав выстрел в поясницу, застонал и с какой‐то непонятной злостью дернул дверь:

— Пойдем, Виталя.

* * *

Винниченко не ошибся. Дарья действительно оказалась дома. Она с наслаждением терла пол в прихожей и предупредила милиционеров:

— Осторожно, не запачкайте. Я хочу произвести впечатление на новую квартирную хозяйку.

— А это обязательно? — Виктор без приглашения уселся на стул в прихожей и снова застонал. Проклятая поясница не давала покоя.

Девушка вздохнула:

— Не знаю, что вам и сказать. Думаете, я мало делала для тети Кати? И полы мыла, и готовила, и красила ее волосы. Разве она сказала мне спасибо? Мало того, что выгнала, так еще и прибить хотела.

Сыщики переглянулись.

— Прибить? — удивился Лещев.

— Вот именно. — Даша швырнула тряпку на пол и прислонилась к стене. — Не знаю, что на нее нашло. Я не хотела об этом говорить, но потом подумала: вы обязательно придете, чтобы снять отпечатки моих пальцев. А если ее убили топориком для рубки мяса, вы их там найдете, хотя, кроме всего прочего, этим топориком я орудовала с отбивными.

— Рассказывайте, — поторопил ее майор.

— В тот день, когда она меня выгнала, я пришла из института раньше, — начала девушка, побледнев. Видимо, воспоминания не доставляли ей радости. — Только показалась на пороге — она на меня с топориком. Глаза бешеные, горят, как у ведьмы. Я схватила ее руку, вырвала топорик и бросила его на пол. Тут тетя Катя начала кричать, чтобы я убиралась. Ну, я сложила вещи в чемодан и ретировалась. Она была явно неадекватной.