и вправду пойти и признаться? Виталий тут же отогнал ее от себя, и от собственной трусости стало совсем невмоготу. Когда Евгения позвала его к ужину, Карташов отказался, сославшись на головную боль. Супруга поднялась на второй этаж и постучала в его комнату:

— Можно к тебе?

Он не хотел ее видеть, но и огорчать Женю тоже не хотелось. Каждый день она крутилась как белка в колесе, прекрасно вела хозяйство, купала его в заботе.

— Да, войди. — Ювелир сел на кровати. — Поверь, мне действительно не хочется пить чай.

— Ты знаешь, что я испекла банановое печенье. — Евгения присела рядом. — Между прочим, твое любимое. Если тебя оно не привлекает, значит, случилась беда. Давай рассказывай, что тебя так расстроило.

— Ничего. — Он отвел глаза, и молодая женщина это заметила.

— Прошу тебя, не нужно меня жалеть, — твердо сказала она. — Я твоя жена и твой самый верный друг, не забывай об этом. Я никогда тебя не предам. — Женя запнулась. — Может быть, это звучит пафосно, но я ничего не преувеличиваю.

Виталий вдруг подумал: все, чего ему не хватало многие месяцы, — это покаянного рассказа. Признания. Наверное, сегодня наступил такой день. Если уж кому‐то поведать свою историю, то лучше Женьки не найти. Он придвинулся к ней и обнял.

— То, что ты сейчас услышишь, тебе не понравится.

Евгения прижалась к нему.

— Откуда ты знаешь? — Она махнула рукой. — Даже если не понравится, я тебе помогу. Опять скажу прописную истину, но мы ведь должны быть вместе и в горе, и в радости?

Виталий поднялся:

— Тогда пойдем пить чай. За столом мне будет легче все тебе поведать.

Женщина улыбнулась и подмигнула:

— Хочется бананового печенья?

Карташов расхохотался:

— И это тоже.

Глава 64. Выборнов, 1959

Роман Дашкевич оказался высоким, седовласым и очень худым. Когда Винниченко представился и объяснил цель своего визита, хозяин дачи — кстати, двухэтажной, с хорошим ремонтом — очень удивился.

— Что же вы хотите от меня? Я вроде закон не нарушал.

— Вы не в курсе, что ваша сестра убита? — поинтересовался Лещев. Дашкевич дернул головой, и очки в толстой роговой оправе съехали на нос.

— Катя убита? Это какая‐то нелепость, — пробормотал он.

— К сожалению, правда, — процедил Виталий. — Участковый врач ее опознала. Если хотите, можете поехать в морг с нами. Вам все равно придется забирать тело для похорон.

Роман Борисович сел на новенький диван, обитый зеленым велюром. Он, вероятно, любил салатный цвет, потому что обои в гостиной были салатные, как и обивка на диване и абажур настольной лампы.

— Вы, конечно, огорошили меня, — признался Дашкевич. — Только тело Кати я забирать не буду. Она только называется сестрой, а на деле чужая мне баба. В моей жизни бывали очень тяжелые дни, когда я просил ее о помощи. И что вы думаете? Черта с два она мне помогла. Я не видел ее уже лет пять и не горю желанием видеть сейчас — ни живую, ни мертвую.

— Похороны за социальный счет — убогое мероприятие, — заметил Виктор. — Мне кажется, вы должны забыть все обиды и достойно проводить сестру в последний путь. Тем более, как я понял, родственников у нее, кроме вас, нет.

— Она помогала своим подругам больше, чем родным, — бросил Роман Борисович. — Особенно некой Ирине. Вот она Катю и проводит.

Милиционеры решили не касаться этой темы. Брат Марченко, судя по всему, был настроен решительно.

— Кто ее мог убить, как вы думаете? — спросил Лещев, и Дашкевич, ни секунды не задумываясь, пожал плечами:

— А я почем знаю? Мы с ней не общались пять лет, а до этого виделись очень редко и почти всегда случайно. Ну, не считая тех раз, когда я, дурак, приезжал поздравить ее с днем рождения. Поверите ли, что она меня выпроваживала? — Он развел большими руками. — Нет, товарищи милиционеры, я вам не помощник. Спросите ее подружек.

— Ладно, — смирился майор. — Будем считать, что наш разговор окончен. А на похороны все же придите.

Дашкевич ничего не ответил. Он молча проводил милиционеров до калитки и так же молча закрыл ее за ними. Виктор взглянул на Виталия. Капитан был ошарашен.

— У меня две сестры, — Лещев рубанул ладонью воздух, будто разбивая невидимую кирпичную стену, — и я не представляю, чтобы они обращались со мной подобным образом. А такие отношения между родственниками ты видал?

— Бывает, — вздохнул Винниченко, думая о том, что Дашкевич не помог и не поможет. — Да и черт с ними. Скажи, где нам искать эту Ирину? Возможно, она и есть убийца.

Виталий остановился и уставился на коллегу:

— Да ладно. С чего ей убивать свою лучшую подругу?

— Если ты внимательно слушал показания, то наверняка обратил внимание, что после появления Даши Марченко отказалась от услуг своей подруги, — объяснил недовольно Виктор. — А судя по сыночку, этой Роговой ой как требовались деньги. Она могла убить в состоянии аффекта, скорее всего, так оно и было. А потом, когда пришла в себя, схватила драгоценности — и поминай как звали.

— Думаешь, мне полегчало от твоих умозаключений? — буркнул капитан. — Понятия не имею, где нам искать эту Рогову. Разве что она узаконит отношения со своим хахалем и нам об этом сообщат.

Винниченко кивнул и признался:

— Знаешь, Виталя, одна вещь не дает мне покоя. Кажется, мы упустили с тобой при осмотре квартиры Марченко что‐то очень важное.

— Вот еще, — скривился капитан. — Не только мы все пересмотрели, но и эксперты.

— И тем не менее, — задумчиво процедил следователь. — Слушай, давай еще раз наведаемся к ней на квартиру, а?

Лещев не возражал.

Глава 65. Подмосковье, наши дни

Виталий торопился, рассказывая о том, что происходило за спиной Евгении, и молодая женщина, бледная и напряженная, слушала его, нервно хрустя пальцами. Когда он дошел до сцены ограбления, она всплеснула руками:

— Вит! Неужели ты был способен обокрасть своего друга? Да что там друга… Ты обкрадывал самого себя. Если бы Лариса вовремя не получила браслет и копию, боюсь сказать, чем бы это закончилось. Разве у тебя была бы сейчас такая работа? Это все ужасно, ужасно, — Женя всхлипнула. — Ну почему ты не продал дом?

Карташов вздохнул:

— Потому что понимал: после больницы ты захочешь вернуться именно туда, в наш коттедж, который мы обустраивали с такой любовью! Как я мог допустить его продажу?

— Но я же ничего не помнила! — ее взволнованный голос сорвался на фальцет. — Если бы ты привел меня в какой‐нибудь другой дом, я бы и слова не сказала.

Виталий